Знаменитость деревни Мухоморовки

Знаменитость деревни Мухоморовки

(Frederike)

Дядя Миша Пустовалов был худ, жилист и бородат. Бороду он отпустил по приказанию своей жены тети Любы, чтобы не пугать лишний раз людей. Лицо ему от природы досталось худое и костистое, а с возрастом его еще и туго-натуго обтянуло сухой пергаментной кожей, так что в сумерках дяди-Мишина голова смахивала на череп в парике. Внучок-эрудит Пашка однажды привез в деревню растрепанную книгу под названием «Аболиционистское движение в США» и ткнул в один портрет: «Смотри, деда, ты похож на Авраама Линкольна!». «Какого еще Абрама?» – нахмурился Пустовалов, но, узнав, что это один из самых знаменитых американских президентов, молча сгреб книгу с лиловым штампом букинистического магазина и пошел на огород – показывать жене. Тетя Люба полола морковь и от неожиданности вздрогнула, когда огромная костлявая фигура загородила ей солнце. «Ошалел, старый!» – узнав мужа, рассердилась она. Пустовалов открыл книгу и гордо помахал ею перед самым носом тети Любы. «Ой, какой страхолюд!» — вздохнула супруга. «Замечаешь что-нибудь?» — не отставал муж. – «Иди, иди отсюда, не мешай. Уродов я, что ли, не видала?»

Эти слова дядя Миша однозначно истолковал в пользу своего сходства с Линкольном. Одно его огорчало – до славы американского президента ему было слишком далеко. По вечерам он иногда усаживался с книгой на завалинку и до самой темноты прилежно смотрел в ту самую страницу, мусолил немытыми пальцами уголки и предвкушал, как кто-нибудь из прохожих поинтересуется, что это он читает. Завидев приближающегося местного жителя или хотя бы дачника, он крякал, неловко хихикал или пытался изобразить на лице крайнюю степень изумления и восторга. Но никто его ни разу ни о чем не спросил.

Зато с легкой руки Пашки по деревне прошел слух, что в молодости Пустовалов был лесорубом. Пашка, видимо, рассказал кому-то про Линкольна, а слушатели решили, что про деда, и все поверили. Сильное и неуклюжее тело Пустовалова было как будто специально создано для ватника, длинные ноги несли его, как лося, через непролазные чащи, а рукам сама судьба назначила дружить с пилой и топором.

По правде Пустовалов всю жизнь проработал на инструментальном заводе –кладовщиком. За топор он всерьез взялся только на пенсии, когда тетя Люба уговорила его переехать на дачу и зажить своим хозяйством. Деньги от сданной на год вперед городской квартиры она тут же пустила в дело: купила десяток подрощенных цыплят, поросенка, пару молодых коз и еще козла – этого последнего потому, что отдавали очень уж дешево.

Все хорошие покосы в деревне были давно уже поделены между старожилами. Пустоваловы получили левый берег реки с сочным заливным лугом, но и, к сожалению, с мостками для купания, к которым летом в выходные съезжались машины, полуголые парни и девки мяли траву, жгли костры посреди луга, оставляли после себя кучи пластиковых бутылок, пивных банок и полиэтиленовых мешков. Поплевав на руки, дядя Миша уже в воскресенье вечером, когда опустел берег, пошел с тетей Любой в лес и натаскал тонких жердей. Потом, как сумел, обтесал колья, вогнал их в землю и отрезал «пляж» от своего покоса легкой изгородью.

В ближайшие выходные упившийся пляжный народ разобрал эту изгородь по жердинке и пустил на топливо. Дядя Миша скрипнул зубами и сказал тете Любе, что с этими козлами он воевать не собирается, переделывать изгородь – тоже, а со своей скотиной пусть она делает все, что угодно: хоть продает, хоть отправляет на ветчину. Жена приосанилась и достала из фартука несколько синеньких пятидесятирублевых купюр, вырученных только за нынешние субботу и воскресенье: дела с козьим молоком у нее пошли бойко, городские жители, спасибо рекламе, уверовали в его целебность, охотно брали для детей и все советовали тете Любе научиться делать из него если не сыр, то хотя бы творог… «Хрен тебе, Пустовалов! – отчеканила она. – Подумаешь, лень ему еще раз покос огородить. А козлов мне не обижай. Они умные и благодарные, не то что некоторые… гм… люди».

Отныне дядя Миша с плохо спрятанной в глазах ненавистью ко всему белому свету раз в неделю подновлял развороченную изгородь, а тетя Люба тут же, на мосту, продавала этим варварам-туристам козье молоко, творог и сметану. И все с ее точки зрения шло хорошо. Но наступил предел и дяди-Мишиному терпению.

В пятницу утром он выбрал два кола покрепче и подлинней, надежно вогнал их в землю с помощью кувалды и прибил к ним лист кровельного железа. Потом взял у жены банку с остатками коричневой эмали, ссохшуюся кисть, и вывел своей рукой, непривычной к каллиграфии: «ЕСЛИ КОГО УВИЖУ ТОПТАТЬ ПОКОС УБЬЮ». Пустую банку швырнул под откос. Хмыкнул, придирчиво оглядел свою работу. Чего-то не хватало, но чего именно – дядя Миша еще не мог сообразить. Невесть откуда взявшийся дух творчества бродил по его нескладному телу, маялся, связанный грудной клеткой, колол дядю Мишу в бок, хотел и не мог выбраться на свободу. Пустовалов плюнул себе под ноги и зашагал домой.

Ночью он долго ворочался без сна. Панцирная сетка кровати звенела и раскачивалась, и усталая тетя Люба несколько раз больно двинула мужа локтем в бок. «Я покурю, может, тогда усну», – прохрипел Пустовалов и вышел из горницы.

Почти до самого рассвета он стоял на крыльце. Только когда звезды побледнели и исчезли, в голове его что-то прояснилось. Дядя Миша толкнул калитку и пошел на берег. Под светлеющим июньским небом он еще немного постоял возле своего «транспаранта». Потом сунул руку в холодное кострище, достал уголек, вывел под предупреждением только одно слово – «СРАЗУ». И поставил жирную точку – с силой вдавил уголь в железный лист.

Дядя Миша не понял, что его заурядная угроза только что обрела законченность и лаконизм античной трагедии. Он только почувствовал, что стеснение в груди у него прошло и в боку колоть перестало: беспокойный дух творчества, сделав свою работу, вылетел на простор и зачастил крылышками, оглядываясь в недоумении на кладовщика-пенсионера, которого он только что заставил впервые в жизни испытать и тоску о собственном несовершенстве, и счастье самовыражения.

С тех пор туристы больше не ломали изгородь дяди Миши. Они фотографировались на ее фоне. Иногда – вместе с автором. И дядя Миша стал знаменитостью, хотя, конечно, не такой, как президент Линкольн. Но для масштабов деревни Мухоморовки даже это было неплохо.

А тетя Люба продолжала разводить коз. Деньги позволяли ей теперь обходиться без помощи зазнавшегося супруга: сено ей косили пэтэушники из поселка, а изгородь поправлял вдовый сосед. Когда первый ее козел, названный в честь героя сериала «Секрет тропиканки» Маркусом, издох, она завела другого. Так как в это время шел сериал «Новая жертва», козел получил имя Марселло, или Марсик, что было привычнее для деревенского уха. На третью зиму Марсика задрали волки. Поскольку хозяйство росло и на сериалы у тети Любы времени оставалось все меньше, ее новое приобретение стало зваться просто Мартын. Этого Мартына за вонь и дурной, приставучий характер нынешним летом кто-то пристрелил из пневматического ружья. Тетя Люба долго плакала, а потом съездила в соседнюю деревню и вернулась с козленком. Назвала его Матвеем. И когда по утрам она гнала по деревне козье стадо, выкрикивая с чувством: «Матвей! Матюшка! Опять отстаешь, скотина рогатая?», ни у кого, кроме самого дяди Миши, не было сомнений, почему это тетя Люба упорно называет всех своих козлов на букву М…

авторский сайт

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *