Стойкие ферзи Максимы… О ЛСИ с восторгом!

Интровертные, верные слову и системе, дисциплинированные стойкие Максимы Горькие радуют глаз совершенным строем. По ранжиру, по росту, по возрасту, по воспитанию, по интересам, как какому Максу нравится, главное, чтоб в построении всегда была какая-то система.

____________________________________________________________________________

Так вот ты какая, логика над системами и система над логиками!

БЛ

Не пытайтесь представить n-мерный куб. Представить еще никто не смог, а в дурдом переехали многие…

Я как-то читал рассказ современного немца, получившего от господа задание построить новый ковчег. Для того, чтобы пройти через строительство корабля на современной немецкой даче (лицензия на строительство, разрешение стоить водное средство на земельном участке, не граничащем с водой, справка о психическом здоровье, сертифицированное обучение на плотника), найти и доставить животных (а за ними нужен крутой уход по всем правилам охраны окружающей среды), ему пришлось пройти через столько препятствий, о которых он ежедневно докладывал богу, что то через пару лет, соразмерив титанические усилия и ничтожное продвижение к результату, сдался и отказался от идеи топить Землю окончательно. Вывод: пока Максы пишут инструкции и следят за их соблюдением, конца света не будет! © Albert_Schneider

Нужно уметь извлекать из факта смысл. © Максим Горький

Что такое системная логика среднестатистического Максима? Это упертость стойкого оловянного нет ни солдатика, Ферзя – Макса в том, что если действовать по правилам, то все будет хорошо! Стойкие оловянные Ферзи настолько уверенны в непогрешимости собственной системы восприятия, что не прочь и даже инструкцию написать, как выйти из тупика, пользуясь правилом левой руки или из экономического кризиса при помощи правила буравчика! И, собственно, в тупик-то пришли или в экономический кризис выпали-то только потому, что отступились от Правил. Правила Макс любит. Но не правила, где-то кем-то для кого-то написанные и даже не инструкции по выживанию на Моисеевых скрижалях, а собственную раз и навсегда заведенную систему правил. Так проще и понятнее жить, находя интересности во взаимопроникновении и отдаче различных систем, ограниченных четкостью понимания происходящих в них процессов. Любая система есть уже совокупность некоторых элементов с определенными свойствами, которые, и элементы и свойства, подчинены единой цели. Система должна поддерживать свои границы, одновременно развиваясь и подчиняя своей цели новые, вмененные уже элементы. В свою систему восприятия стойкие оловянные Максы принимают далеко не все и не всех, — аристократическим жестом вычеркивая ненужные или недопустимые элементы. Вот если бы и другие поступали также, как было бы хорошо! Максимская системная логика имеет знак плюс – она работает на конкретику, оставляя только хорошее, и вообще вычленяя все лишнее или то, чему вот прям сейчас не нашлось объяснения. Объяснять себе все и вся Макс любит, но если времени-то не нашлось, что, переть на своей славной, любовно выпестованной системе балласт? Не будет этого! Системная логика Макса помнит, что простота венчает оба конца шкалы артистизма, и в отличие от альфийских логиков, старается избежать разбрасывания и стремится всегда к упрощению модели. Сферические кони в вакууме – это то, от чего Макс осеняется крестным знамением, — нафиг, нафиг, дайте лучше систему государственного управления, она конкретная, и как она работает, и ее практические приложения наметанный глаз Максима видит сразу.  Или там систему логистики крупной транспортной компании или систему конвейеров мощного машиностроительного комплекса.  Конечно, и в этой системе черт ногу сломит, ну так то ж черт, а Макс делает там сначала ход ферзем, а потом карьеру. Альфийские логики нервно курят бамбук, иррационалы приходят с ревизией и  запутываются в хлам, этики всех мастей пьют корвалол, а Максам нравится! Вот что такое системная базовая логика со знаком плюс! Если в системе, заботливо выстроенной Максом, нашлось место и вам и вашим знаниям и умениям и способностям и чувствам, — вы можете быть спокойны, это то, что защитит вас от всех невзгод, а логика Макса, подобно алмазному сверлу будет вырезать еще все более причудливые интересности, ознакамливая вас с многообразием системного мира.

ЧОрние очи творческой сенсорики

ЧС

Это конечно да. «Фарш по стенам» — это оно наше, бетанское родное. )) Но иногда жизнь такая насыщенная, что хочется и поскучать © LynXXX

Свой означает, что не чужой. А чужих Максы своей бронёй не закрывают. И чужим задачи не решают. Эмоции чужих для нас часто неприятны. Чужие для нас это потенциальные противники. © Ghoort

Дайте мне ружье и хороших людей станет больше… в процентном соотношении.

Если враг не сдается, — его уничтожают. © Максим Горький

Порядок – силой! Если базовая функция требует наведения порядка, то понятно, что порядок не наведется сам собой только из уважения к Максиму. И системный логик был бы сам безмерно удивлен, если б порядок наводился по мановению руки. Нет, чаще всего словом. Бывает даже матерным, с нажимом, без повышения тона, у Максов есть удивительное свойство – эманация чертовщинской сенсорики, — они могут говорить даже полушопотом, а аудитория будет затихать, чтоб услышать. Потому что Макс говорит редко, но веско. За его спиной – Система. Он не стаж и не охранник Системы, он Ее – Координатор. Четкий, бесстрастный, знающий все ее слабые элементы, и ее скрытую мощь. Сторожить и охранять можно доверить деловикам  Максимов – Драйзерам, вот эти – истинные паладины, и помрут, но не сдадут форпост, Макс же форпост этот – конструирует. Если система дышит на ладан – Макс уходит строить новую, он не приверженец разных старинных устоев, он осторожен на предмет исследований, но уж если исследовал и происпектировал на предмет прочности новой системы – он уже там. А тут ему Бог в помощь плюс ЧС со знаком минус. Ох уж эта ЧС! Это значит, если у Максима вдруг да так оказалось, что ресурсов для постройки новой системы не хватает (а он обычно точно рассчитывает, и знает, что не хватит), за ним не заржавеет отобрать избытки у соседа!  Экспроприировать, одним словом. Нападение оправдано, чтоб на нас не напали – раз, и если сосед сам не использует эти ресурсы – два, и если результат того стоит – три. Вот такая она, эта минусовая ЧС! Противостоять ей очень сложно, она все сметает на своем пути, но при желании можно. Против первого – лояльность и мирное существование – подпишите пакт о ненападении – и в уважение договором и прочности системных границ, Макс на вас не нападет. Против второго – переложите в другое место то, на что зарится Макс, да, вы не используете, но вам оно дорого как память о тех глупостях, что вы совершали в юности, с глаз долой из сердца вон, в общем, или сделайте так, чтоб Максу не грептелось, или перестаньте играть в собаку на сене и начните хищнически использовать – бэушное аристократов-Максимов как-то не привлекает. Против третьего, увы, надо быть Наполеоном или Драйзером или просто учиться обороняться достойно. Но это как уж фишка ляжет, а вдруг результат того стоит? Ведь если Макс захватывает ресурс, он просчитал результат.

Нормы поведения в обществе этика белая, морда красная

БЭ

Родственники – это группа лиц, периодически собирающаяся пересчитаться и вкусно покушать по поводу изменения их количества.

Если рабочие отношения складываются прекрасно, то попытки сократить дистанцию и перейти к неформальному общению стоят больших усилий с обеих сторон и практически ничего не приносят (хотя есть желание наладить его). Как бы что ни делаешь, все мимо (обоюдно), шутки не те и не о том и т.п. © Aventis

Есть отношения начальника и подчиненного, мужа и жены, брата и сестры, отца и сына, матери и дочери, и так далее и так далее. И в каждом из этих отношений есть свои правила и своя «норма». Что можно с одним — недопустимо с другим, и наоборот. © Макс Фальк

Около хорошего человека потрешься — как медная копейка, о серебро — и сам за двугривенный сойдешь… © Максим Горький

Максы – моралисты! И они даже не считают эту фразу оскорбительной. Если ты плюнешь на коллектив, — коллектив утрется, если коллектив плюнет на тебя – ты утонешь. Ну что взять с двумерной да еще и положительной нормативной функции?  Этика отношений среднестатистического Максима – это тот же свод правил: что можно и что нельзя делать с людьми, не более того. Ну, у некоторых есть частные случае в виде воинского устава или инструкций по технике безопасности, но это либо у самых продвинутых, либо у которых мамы-этикb в детстве над детским блоком поработали.  Максиму уж не ясно каким чудом, но в голову вдолблены правила поведения. В отношении отношений Максы впадают в жуткие крайности, когда ситуация выходит за рамки правил, и даже не осознают этого. Например, распадающегося в китайских церемониях безупречного этикета Макса хочется сначала пнуть по согнутой спине, а потом встряхнуть, и вытрясти из него простыми словами: что надо-то? Ага, а попробуйте пнуть, про творческую черную сенсорику-то не забыли? Вы  что, бессмертные, пнуть Макса?! Другая крайность – Макс, виртуозно (и тут, ведь, красавец, систему найдет, в построении оскорблений, наиболее метко попадающих в цель) матерящийся и хамящий во все стороны для достижения цели. Причем, безэмоционально, просто из любви к искусству. Даже не осознающий, что он оскорбляет людей, просто он логически вывел, что так он быстрее добьется цели, люди ужаснутся и все сделают, лишь бы ЭТО еще раз не слышать. О будущем он не задумывается, нормы на будущее не проецируются, и потом вполне может расстроиться, что на него волком смотрят, и все от него прячут, дык довел же! Но этика отношений у Максов не болевая и не суггестивная, виноватить их бесполезно, либо он своего добился, а результат у Макса оправдывает средства, либо нет, и тогда надо как можно мягче провести успокоительную беседу с максимскими родными и близкими. Да, из-за ляпов по БЭ страдают не только Максы, а еще и их ближайшее окружение. Макс прет, как танк, но они остаются без защиты.

ЧИво на свете не бывает. Интуиция невозможного.

ЧИ

Учение – изучение правил. Опыт – изучение исключений.

Когда узнаю что-то умолчанное, пусть даже самую малость, готова рвать в клочья и подозревать во всяких непотребствах © angry_alien

Талант — как породистый конь, необходимо научиться управлять им, а если дергать повода во все стороны, конь превратится в клячу… © Максим Горький

Функция наименьшего сопротивления Максима, но Максим и тут сопротивляется яростно!

Как ни странно, Максим людей, обладающих уникальными возможностями, чуть ли не обожествляет. Но вместе с тем, тех, кто пренебрегает дарованным им свыше, Максим при помощи творческой ЧС готов прямо с землей сравнять, одного таланта мало, надо его развивать, развивать и развивать. Именно из Максимов получаются сумасшедшие родители, силой усаживающие своих чадушек за скрипку или поднимающих и в зной и стужу жгучую в шесть утра на тренировки. Иногда это мобилизует, и дети становятся благодарны родителям, в этом счастье Макса – возможность не упущена, он сделал все, что мог, и достижение есть. В других случаях  у ребенка может сформироваться отвращение к собственному таланту, талант перегорает под бессмысленными тренировками, не видя выхода творчества, и это боль Макса. Упустить возможность – это ранит Макса в самую незащищенную часть души. А уж если такое проделали с ним.. Если он много лет воспитывал в себе что-то ценное, пер как танк на ценные рубежи, не пренебрегая ничем, и вдруг его обойдут те, кто просто оказался в нужном месте в нужное время и с нужным человеком, этого Максы не прощают. Мелочь, казалось бы, дело-то житейское, но для упрямых Максов мелочей не бывает. Максы вообще не мелочны. Максы, как правило, выбирают себе стезю, путь или борозду по своим силам. Еще по свойственному им упрощению базовой плюсовой логики, они логично предполагают, что и другие поступают так же. А если вдруг нет, то позор оступившимся, впрочем, не можешь – научим, не хочешь – заставим.  Максим не способен увидеть бесперспективности усилий, увы, в этом его слабость, и часто бывает, что жилы рвет он зазря и себе и другим. В этом отношении с Максимами требуется предельная чуткость, осторожность и внимание.  И еще причуды слабой отрицательной ЧИ, если для Драйзера «ой, лучше мне этого и не знать, меньше знаешь – крепче спишь», то для Максима « Если что узнаю, то башку сверну, если узнаю от кого другого». В общем, на Максе можно поперек штамп ставить: «Не обманывать!», чревато ручной соковыжималкой «Отелло».

Индивидуально-нормативная повременная интуиция

БИ

Нет уверенности в завтрашнем дне: какое оно будет, завтрашнее дно?..

Поживем – увидим… Доживем – узнаем… Выживу – учту…

Если на дружескую встречу опаздывает человек, для которого такое опоздание в порядке нормы, я просто начинаю опаздывать сама, если же это опоздание на работу, то оно должно быть отмечено и наказано, если человек ко мне опаздывает на деловую встречу без веской причины, я делаю вывод о его отношении к делу и т.д.
Если человек опаздывает без веских причин на 30 мин и больше, то я просто не назначаю с ним встречи или ставлю вопрос так: «Встречаемся в 9.30, если в 9.35-9.40 тебя не будет, я ухожу».
© TFT

Стремление вперед — вот цель жизни. Пусть же вся жизнь будет стремлением, и тогда в ней будут высоко прекрасные часы. © Максим Горький

Максим видит слишком мало возможностей, поэтому боится упустить и то малое, что видит, но вот благодаря тому, что он во всем находит систему, в соотношениях возможностей, в том, как проявленный или забитый насмерть потенциал влияют на событийную ткань системы восприятия, это Максим объяснить себе уже может. Максиму приятно осознавать движение во временном потоке, и быть над ним, Максим – статик, он способен и управлять событиями по мере сил. Управление карьерой – это к Максам. Макс вполне может вывесить себе план действий на ближайшие годы для достижения определенной цели. Максы умеют выжидать, они нетерпимы к мелочам, но очень терпеливы к  формированию именно нужной и достойной Макса структуры, подобно пчеле, день за днем стоящей правильные шестигранники из воска (мелочь вроде бы, ну сколько воска может дать одна пчела), добиваются правильности не только в пространстве, но и во времени. Систему Максим уже видит во времени, видит ее изменение, видит, как удаляются несовершенные элементы, но пока они нужны, их будут заботливо охранять от вмешательства извне. Это наблюдается даже в быту, покупая тот же принтер или стиральную машинку, в голове у Макса щелкает калькулятор системной логики – системе нужно – будем покупать, и одновременно амортизация интуиции возможностей – насколько долго это будет нужно? От устаревшей конструкции Максы избавляются с наименьшими потерями. То же самое можно сказать и об устаревших отношениях. Да, Макс, мастер резать по живому, но это оптимизирует время расставания и горечь утраты, — калькулятор системной логики Макса уже просчитал, не стоит оно того, и отношения недрогнувшей рукой удаляются. Может, у Макса и сердце кровью обливается, но это волшебное слово НАДО. Надо – системе, надо – выживанию, надо – для развития.

ЧЭстный путь эмоций.

ЧЭ

— Дорогой, ты математику любишь больше, чем меня!
— Конечно нет, как ты могла такое подумать!
— Докажи!
— Пусть А – множество любимых объектов…

Потому возьмите своего Гама и начните как следует промерять его душу алгеброй. Долго, последовательно и монотонно. Все выводы доказывайте строго логически.

В первый раз он во время объяснения сбежит. Во второй дотерпит немного дольше. Учтите, что хоть ему это нравиться, тем не менее он от этого будет сильно уставать. Так, что как только начинает проявлять нетерпение, то сразу следует выключать БЛ и не пытаться на него давить, это бесполезно.

Дайте ему повод для проявления эмоций в отношении себя. Пусть устроит вам скандал или поиграет. Будьте внимательны к его эмоциональной игре, помощь ему не потребуется, ему нужен зритель. Когда наиграется, то он вам скажет. © Ghoort

Если никто тебя не любит — неразумно жить на свете. © Максим Горький

Самая слабая, самая непонятливая и самая ненасытная до впечатлений функция  среднестатистического Максима – этика эмоций. Вплоть до эмоциональной зависимости. Этика эмоций у Максима минусовая, и яркость чувств им, по большому счету, не особо-то и нужна. Но им хочется ощутить глубину, многообразие, проникновение в святая святых энергетического состояния человека. Человек только тогда велик, когда им руководят страсти. Максим идет за горящим сердцем Данко, но смысл в том, что этот огонь можно увидеть в темном лесу, а не в освещенном неоновыми рекламами мегаполисе. Максиму нужны контрасты, до боли в суставах, до слез восхищения на глазах. Чем ярче огонек свечи, тем глубже темень за спиною.. Но Максиму плевать на темень, он как танк, прет вслед за горящим сердцем, ломая целые просеки тем, кто робко идет следом. Любить, так любить, ненавидеть так ненавидеть, страдать, так страдать, радоваться, так сполна. Часто холодной логикой расчетов Максим пытается предсказать и просчитать развитие событий, к которому ведут вспыхнувшие чувства. Если он оказывается прав – он счастлив, не прав – глубоко и искренне несчастен, ибо нельзя просчитать саму энергетику, чудо рождения эмоций и то, на что будут происходить их изменения. Нельзя и стабилизировать чувства, ибо застывшая любовь сродни остывшему супу, полезно, но хочется горячего. Именно метания чувств приносят Максиму ощущение полноты жизни! Он жаждет развития в чувствах, их многогранности, остроты, контрастности и непознанных глубин.  Самому ему такое слабо, логика отказывается воспринимать такое. Но под внешнем штилем чувств стойкого оловянного ферзя бушует негасимое пламя эмоций, неукротимое и ненасытное, которое скрывает только толща брони-логики – ну зачем типа это все, не порушит ли оно любовно выпестованную систему, раз расчетам не поддается, на всякий случай его следует сдерживать. Но бывает и так, что в ооочень редких случаях Максим отпускает себя на волю. И бушующее всепоглощающее пламя может превратиться в сверкающие брызги на стекле сочувствия, милосердия и доброты. И ферзь на танке превращается в хирурга на скорой помощи – исцелять искалеченных жизнью, бросая вызов упущенным возможностям – их возможностям, когда у Макса есть еще силы, и их хватит на долго.

Ограниченные в делах люди!

ЧЛ

Сказанул Романов Л.И. преподаватель матанализа:
— А в наше время за n копеек можно было купить комплексный обед!
Вся группа хором:
— Ага! Чисто мнимый!

Работоспособность у меня сильно ограничена временными рамками. Вот просто я считаю что работать надо от и до, если недорабатываешь — плохо, перерабатываешь — еще хуже, так как работоспособность понижается (бс фоновая наверное действует). С другой стороны, запросто могу явиться на работу с температурой — потому что НАДО.
Деньги зарабатывать легко, тратить уже труднее, но все же я могу потратиться и не упрекать себя за это, для меня это не так важно.
А вот с методиками и оптимизацией туго, мне главное — сделать, а оптимизацией, исправлениями, улучшениями пусть другие занимаются. Кому это интересно
© monk

Нужно любить то, что делаешь, и тогда труд — даже самый грубый — возвышается до творчества. © Максим Горький

Максы в отношении использования свойств объектов на полную катушку ограничены возможностями своей любимой системы. Максы боятся использовать чего-нибудь новенькое, интуиции они не доверяют совсем. Прежде чем купить что-то нужное, Макс соберет об этом сведения из всех источников, до которых может дотянуться, а пока собирает, будет обходиться без этого самого нужного, а куда деваться, Максиму нужно время, чтоб сообразить, насколько будет полезным то, что требует их система восприятия. А вдруг оно развалится сразу же по истечении гарантийного срока? В гарантию, Максы, как ни странно, верят, есть даже подозрения, что гарантийные письма сами Максы и изобрели, так жить спокойнее. Так же Максы изобрели страховку, систему образования и ипотеку. Вещи, несомненно, нужные, но для тех, у кого нелады с логикой, абсолютно бесполезные, вот как выбрать именно ТУ страховую компанию, нужное образование или систему услуг? Обратитесь за рекомендациями к Максу, и не пожалеете времени. Но, опять же, бытовые и профессиональные вещи Максимы выбирают долго, да и, честно говоря, Максы, в отличие от зеркальщиков-Жуковых, в меру прижимисты, и вопрос соотношения цена-качество определяет их время нахождения в магазинах и по консультациям. Еще Максы любят наводить порядок, а значит, образуются легкому творческому беспорядку и возможности разложить все по полочкам. Это здорово отличает их от погашенцев-Штирлицев, которым порядок не особо важен, но тратить время на устранение беспорядка – и Макс встречается с разгневанным Штирлицем. Хотя оба зануды порядочные, один в отношении последовательности, другой в отношении контроля над последовательностью. Непоследовательным людям два бравых логика-погашенца объявили неугасимый бой. С переменным успехом.

Блажь белой сенсорики

БС

Должен ли я отказаться от хорошего обеда лишь потому, что не понимаю процесса пищеварения? (О. Хэвисайд)

Я не спорю, в доме есть места, где должно пахнуть изысканно и приятно, благовониями и дорогим парфюмом.
Но на кухне — чем плох запах специй, апельсинов, медово-клюквенного соуса к мясу, запеченой форели, салата с соевым соусом, домашнего печенья?
Из еды тоже можно сделать маленький праздник, поверьте. Не стоит так презрительно относиться к готовке, хотя я понимаю, что для вас это сложно.
© Макс Фальк

Чем больше человек вкусил горького, тем свирепее жаждет он сладкого. © Максим Горький

О да! Сенсорика ощущений, плюсовая, фоновая, ситуативная, подстраивающаяся… Да от Дюмы Макса отличает только аристократизм и желание превращаться в танк по желанию.  Впрочем, и с заботой Максим иногда прет танком, спасает только аристократизм. Танк проедет не по всем, распространяя гуманитарную помощь, а лишь по особам, занимающим в иерархической системе Максима место, достойное его, максимского внимания. Что до остальных, скажите спасибо, что вас не зашибли, когда, скажем, Макс мчится с бутербродом к проголодавшемуся ребенку  (а вдруг ребенок не скажет, что голоден?) или с шубкой к любимой женщине (а вдруг она не заметила, что замерзла?). Неудобств Макс не видит, пока они, неудобства, не свалятся на его системную броню и не поцарапают обшивку. Вот тогда-то со всей силой отрицательной ЧС внемлет испугу положительной БС, и пойдет, для начала, расправится с источником неудобств, а уж только потом устранит неприятность. Танки грязи не боятся! Но еще раньше Макс безмерно удивится и в который раз поразится своей возможности удивляться: кто ж это против танка-то с голой пяткой?  А вообще сначала позитивист-Максим находит во всем только хорошее, типа, ой, в каком курятнике нас поселили, нут так это ж здорово, ничего тут не потеряем, косметику забыла – чудно, походишь естественной, кожа подышит, ногу сломал – отдохнешь от работы. Моральные терзания среднестатистический Макс всегда ставит выше физических, и физическую пакость на теле воспринимает философски, как предупреждение, и хорошо, что укусила оса, а не энцефалитный клещ, например, или там, пусть уж лучше клещ укусит, чем друг предаст. О том, что это события совершенно разного порядка и в событийном множестве не взаимоисключающие, Максу в голову не приходит. Хотя, как знать, может, все-таки в его системе восприятия это все взаимосвязано. Поскольку траблы моральные и душевные ни один Макс предупредить не может, то хотя бы физику и технику Максы стараются содержать в порядке.  Профилактика, и одной заботой меньше, — техосмотры для машины, ревизия документации и регулярный аудит – для работы, посещение специалистов – стоматологов, эндокринологов  и прочих – для себя, даже если мотор как сердце и сердце как мотор, — лучше перебдеть, чем недобдеть.

_______________________________________________________________________________________________________________________________________

Теперь традиционно: о местах отлова и разведения Максимов.

Ареал обитания Максима ограничен сводом правил, уставов,  должностных инструкций и рекомендаций к употреблению. Там, где все это есть, вы всегда найдете Макса, гордо гуляющего на свободе и пощипывающего молоденьких недорослей, — Максы не любят, когда поперед батьки в пекло, а батьку Максы выбирают своей иерархической коалицией на тайном заседании масонской ложи. Ну это вам не интересно, быть принятым в круг стойких оловянных ферзей – это надо ж родиться с чутьем к системе, но зачем вам быть туда принятым? Это же скучища – зубрить уставы и умиляться правильности служебного инструктажа! Вам достаточно одного Макса для себя, он с успехом заменит вам всю максовую популяцию, может, даже и разведется. Хотя развести Максов в домашних условиях  — это дорогого стоит, тем паче, что их все равно тянет на вольные хлеба, в свою обожаемую систему. Но когда Макс не в системе (система не требует постоянного нахождения в себе Маска, да и Макс понимает, что для лучшего функционирования необходим отдых), лучше Макса дома зверя нет. Ласковый, домашний, всегда готовый стать на защиту своих, а чуткость и понимания Максу прививаются посредством эмоциональной встряски. Только не пинки, о пинках уже предупреждалось, потом, ногу же о броню сломаете, а кому вас лечить? Максу? Ему и так забот хватает – вписать вас в свою систему, которая является подсистемой той глобальной системы, которая связывает Максов в единую логистическо-логическую сеть. Максы – хорошие и верные друзья, и Макс Макса никогда не бросит, об этом следует помнить при приручении и одомашивании Макса. Ловятся Максы на чистые и искренние чувства, иногда, на робкую беспомощность, но с этим не переусердствовать,  дайте Максу повоспитывать вас немного, и тогда ради вас он изменит какие-нибудь правила. А это так интересно – наблюдать за изменением системы правил при том, что она продолжает функционировать и с вами. Заведите себе Макса, и вы всегда будете чувствовать себя под мягкой защитой без стен и засовов, и еще у вас в хозяйстве появится танк, на нем так классно ездить в отпуск!

О СЭИ с теплотой… То, что вы хотели узнать, но стеснялись спросить

Вся жизнь – непрерывное ощущение чего-то хорошего!

Молоко вдвойне смешней, если после огурцов.


Готовлю, потому что надо кормить семью, а не потому, что очень нравится. Придерживаюсь 20-30 обкатанных рецептов, тем более что муж весьма консервативен в еде. Мои попытки творчества мне же самой и есть придется (что не стимулирует творчество). Пробовать новые блюда на гостях не хочется – а вдруг не получится с первого раза?.. Когда готовлю еду, никогда не пробую даже соль. Получается всегда вполне съедобно. Подруги берут у меня рецепты. Я этим особо не горжусь – ну умею и умею… © Сирень

Дюма – это нечто мягкое и теплое, как кот-мурлыка на пледе из ангорки. Ему хорошо либо от того, что мягко либо от того, что тепло либо от того, что это он такой хороший, где косточка к косточке, мышцы расслаблены, а шерстинка к шерстинке. Дюма ленив, но ленив в хорошем смысле слова, Дюмы эконооооомные до движений, да, собственно, до отношений тоже, а то придут, будут теребить, создадут сквозняк, шерстку помнут, вот Дюме это надо? Сенсорика ощущений говорит Дюме, что уж себе-то он условия комфортного проживания создаст, ну и тем людям, которые не будут держать двери нараспашку, а так, типа гуленых, дворовых котов, проникнут через форточку на запах довольного и сытного дюмства! Белая сенсорика со знаком плюс бежит от негатива, это не значит, что Дюма не замечает сенсорных неприятностей типа синяка под глазом или расстройства желудка, нееет, пустяки, дело-то житейское, он даже об этом умудряется говорить с теплотой,  как бы обходя неприятные моменты. Если его «родственник» по сенсорике, Габен, будет стараться изменить то место, в котором ощущается дискомфорт, что-то подправит, что-то поднастроит, что-то подлечит, то Дюме это напряжно, от работы, которая не доставляет радости, Дюма просто тихо слиняет. Если в комнате грязно, а убираться настроения нет – Дюма просто сегодня не будет заходить в эту комнату, не вижу,  как    бы и нет. Но зато все хорошее Дюма замечает, отмечает и старается усовершенствовать! В кухне, где чисто, не грех и какой пирог сгоношить! Даже более того, обратимся к прототипу, ах, как сочно и вкусно Дюма писал… О чем? Об отравителях! Определенно, Дюма им симпатизировал в чем-то. Ченчи, Борджиа, Медичи.. Что ж, для своего времени это были весьма неординарные люди! Дюма каким-то внутренним чутьем знает, что можно сотворить с человеческим организмом, и если б не эта мечтательная лень, то… не стоит и загадывать! И даже более того, сенсорика ощущений Дюма простирается настолько глубоко, что он даже может сделать безошибочный вывод о том, что же такое может случиться чисто физически и с другими. Поэтому Дюме цены нет в оценке специй для приготовления блюд или подборе одежды.  Как нужно выбирать одежду?  Ну когда надеваешь на себя, и она ложится так мяяяягонько, и ощущение как в домашних тапочках. Поэтому у Дюмы легкая рука до всего, что можно ощутить, КАК. Например, как растут цветы? Как распространяется простуда? Как лечить ушибы? Как сделать, чтоб было тепло и мягко…

Эмоции бездонно глубоки…

Пинок под зад сулит восторг полета…


Если выпадает пострадать, не откажу себе в этом, погружаюсь с головой ( но для страдания не так много причин, это самая редкая эмоция). ©Nelli

Творческая функция среднестатистического Дюма обоюдоострым кинжалом режет во всех направлениях, она, в отличие от мягкой и теплой белой сенсорики, со знаком минус. А это значит, существует очень мало вещей, которые Дюма в эмоциональном плане постыдился бы сделать. Дюмы могут расстроиться, могут грустить, бурчать, не испытывая зазоров совести. Могут истерить иногда — нужно выплеснуть эмоции (но отношения должны оставаться хорошими). Впрочем, это компенсируется тем, что и по отношению к себе он способен воспринимать любые эмоции, как негативные, так и позитивные. Опять же – к любезному прототипу, который некогда сказал своему другу о публике, аплодирующей одной бесталанной пьесе: «Неужто они ненавидят нас до такой степени, чтобы рукоплескать этой дряни?». Но отрицательная этика эмоций имеет огромные плюсы! Так же как его противоположность, Наполеон, честен в отношениях, Дюма открыт и честен в чувствах. И не важно, что вчера Дюма сорвало по поводу хлопнувшей двери или у Дюмы глаза на мокром месте по поводу какой-нибудь фигни типа «что опять уезжаешь?», дюмские заморочки разрешаемы, а чувства – меняются вместе со сменой объекта приложения эмоций. Однако, творческая – еще и тонкий инструмент. Дюма правит балом эмоционального уюта в своем кругу. Если восхищение – то именно так, как требуется, а требоваться может и так, чтоб до костей пробрало, типа ай да я, и так, чтоб воодушевить, типа, это достойно воплощения, и так, чтоб не обидеть – тактично и деликатно. Весь этот арсенал эмоций у Дюма наличесвует, расчехлен и готов к действию.

Маска этой роли – всего лишь белая интуиция.

Мне кажется, что всё уж отказалось…


Эх, почитаю… ответить, правда, не успею, 2 минуты до полуночи, мой интернет превратится в тыкву. © Mariora

Плюсовая, поэтому немного бездумная. Интуиция времени со знаком плюс да на вторых ролях – вообще гремучая смесь вкупе с отсутствием гибкости и настаиванием на соблюдении каких-то с потолка взятых временных рамок и норм. Дюмская ролевая отравляет жизнь дюмским знакомым, которые не имеют счастья иметь интуицию времени в сильных функциях! Дюма способен прийти на встречу на час раньше, а вы потом ощутите чувство вины в полной мере, что и вы могли бы позаботиться о Дюме, ждущем вас в каком-нибудь промозглом до костей мрачном осеннем парке или в шумной кафешке, наполненной всяким сбродом. Ах, умильный взгляд Дюмы вас уже извиняет, вы-то не телепат. Проблема в том, что вы-то сами себя не извините. Ну что ему, заняться нечем было, чего пришел на час раньше? Или хотя бы позвонил, что ждет, что ли? Нет, у него нормы — на назначенную встречу опаздывать нельзя. Даже если знает, что ему до места встречи идти-то — пятнадцать минут. А что до планов, которые разваливаются, подобно карточному домику, если у Дюмы вдруг плохое настроение! И это — именно на близкой дистанции, с чужими людьми Дюма еще придерживается своих норм, но с дорогими, родными и близкими, вовсю используя весь спектр эмоций, вынуждает либо отказаться от лично запланированного — а вот Дюме надо утешиться и это возможно только в вашем обществе, или — от запланированного совместно — а вот Дюма безутешен, и поэтому никуда вместе с вами не поедет. Короче, по ролевой все немного невменяемы, но Дюма еще и дает прочувствовать свою невменяемость в полной мере.

Теперь о наболевшем! Деловая логика.

Если это глупо, но работает – значит, это не глупо.


Работоспособность часто зависит от интереса к тому что делаю, от коллектива в котором нахожусь и от того нужно ли то что я делаю другим. © angel_13

Да, одномерная малоадекватная функция. Но по ней, как ни странно, Дюма можно не только терпеть, но и помочь приятно, — Дюма деликатны, и не будут делать то, что не получается нарочно, чтоб им больше такого не поручали. Дюмам трудно разобраться с технологией, да, но они чудесно вырулят за счет ощущения гармонии работы. Например, ну вот непонятно, что делать, если вдруг ксерокс отказывается выполнять свои непосредственные функции, да еще и светит зловещим красным глазом? А инструкции к ксероксу — нет. Дюма это пугает, он уже готов умолять бездушную машинку «Ну миленький, ну заработай, ну пожалуйста, смени гнев на зеленый индикатор, а?». А время-то идет! И если работа не идет в соответствии со временем, Дюма или тактично тронет кого-нибудь за рукав, и в глазах будет читаться вежливая просьба «исправь, пожалуйста» или, ну вот нет никого, вокруг одни дубы, Дюма засунет руку внутрь жерла ксерокса, внимательно ощупает все пазы, и.. ориентируясь на тактильные ощущения, нащупает и вынет эту чёртову зажеванную бумагу! Да, именно, Дюма вполне может заморочиться и из-за такой глупости в том числе. Но выглядит это – мило. Все-таки отрицательная функция, даже болевая, дает больше простора для деятельности.

Активирован системной логикой.

Большой программе – большие глюки.


Я просто подумала, что надо было написать “гораздо больше”, а не “в 10 раз больше”. Ведь невозможно количественно измерить радость?.. только качественно. © Сирень

Будете смеяться, но при всей своей мягкости и вальяжности кота-мурлыки, Дюма старается быть логичным. Например, если уж настроение пришло и он зашел в грязную комнату, то уборку он там наведет в соответствии с научной организацией труда. Эргономично и отвечает дюмской природной ленивости – разложу по полочкам, будет легче достать и легче снова нарушать порядок. Дюме интересно, как сделать правильно. Правила с жадностью накапливаются. Очень приятно делать в соответствии со стандартами, поступать правильно, быть правильным. А умным нравится казаться! Системная логика со знаком плюс, была бы она посильнее, она б нашла систему даже в уборке, если что-то не вписывается в описание, надо всего лишь расширить это описание, и всего делов. Тут Дюма обладает даже некоторой долей здорового конформизма, а то иначе как бы он выдерживал разные научные споры у приглашенных к ужину интересных людей, которые за концепцию съесть друг друга готовы. Зачем же друг друга? пожмет плечами Дюма, — Вот, извольте, курочку. Или заливное. С лимончиком, где самая чуточка базиличка, а кому не нравится базилик, ах, какой аромат, можно сбрызнуть вот еще таким соусом.. Иногда на Дюму находит жажда здорового питания, и, пожалуй, он проникается системой множеств и ищет пересечения, где множество того, что вкусно переходит в множество того, что полезно, и того, что приготовить без особых технических усилий. Умничать приятно. Факты какие-то называть, правила и чтобы восхищались потом.

Внушен интуицией возможностей!

Куплю стремянку…гляну свысока…


Клевый парадокс. Понял его смысл и «ощутил» где «очевидность» дает осечку без проблем. Но сам бы до такого точно не додумался. © moses

Очень слабая суггестивная функция. А каков внутренний потенциал у этого нововведения, а справимся ли мы, а не вредно ли оно? Нужна искренняя вера, что задуманное – славно и достойно, чтоб и Дюма тоже воодушевился. Тем паче, что в отличие от интуитов, Дюма может и реально что-то сделать для внедрения в жизнь. Да и просто пофантазировать, играясь своими искрометными эмоциями, тоже не откажется, и приправит ими идею, как банальное жаркое приправляют изысканным соусом, создавая из этого уже шедевр кулинарии. И, возможно, тот, от кого исходила изначальная идея, не перегорит, не стухнет, поощряемый этим искренним энтузиазмом и верой в свои силы.

Ограничен волевой сенсорикой.

Не будьте осторожны: я смирился!


По жизни заметила, что домашнюю работу люблю делать не постоянно, а когда жилье приходит в легкое запущение. Вот тогда я способна делать несколько дел сразу слаженно и эффективно.
И еще принимаясь за домашние дела не надо угнетать свой разум осознанием всего масштаба предстоящей работы — иначе отпадает всякое желание. Лучше позволить себе вольность, что смогу сделаю, а что нет — в другой раз.
© Orrean

Вот где собака порылась! Волевая сенсорика у Дюма того же знака и силы, что и у его соседа-сенсорика-интроверта по квадре, Максима Горького, а более упертых, чем Максим, еще поискать. Но если Максим хоть логику какую-то подведет под свою упертость и нежелание идти на компромиссы, то у Дюмы милая и очаровательная отмазка «не хочу». И все! Если Дюма не хочет, фиг его что уговоришь или вынудишь. Особенно хорошо и рельефно это выглядит в противостоянии Дюма-Драйзер, когда у последнего волевая сенсорика изумительно вербализована и плюсовая. Драйзер утверждает, что не для того он ставил ветряные мельницы, чтоб их крушили, а Дюма, внушенный чужой интуицией возможностей, со всем жаром и пылом пытается убедить, что это вовсе не мельницы, и их надобно снести как можно быстрее. Так как логикой оба не блещут, спор слепого с глухим оборачивается ничем, ну или, если эти двое друг к другу расположены, то пикничком на границе участка. С отрицательной черной сенсорикой Дюме и по чужим территориям пройти не слабо, если было б ради чего ходить-то.

Демонстративны наши отношенья!

Жена с понятием главней жены в законе…


Насчет отношений: я сделала первый шаг сама в отношениях с мужем. Доном, да.
Но как только он понял, что его завлекают (а он сразу и понял), то начал ухаживать сам. Так, как мне и хотелось
. © Лесная Соня

Демонстрационная среднестатистического Дюмы блистает ярким плюсом. Дюма может вредничать, но никогда не позволит себе плохих или непонятных отношений. Пожалуй, Дюма умудряется жить, не заостряя внимание на том, кто к кому как относится, все сплетни и базары Дюма фильтрует автоматически, убегая от плохих отношений так же, как ушел бы из грязной комнаты, если нет настроения к уборке. Если что Дюме не нравится, то он может всплакнуть, что не получилось, жалко-то как, да и утешится, скушав шоколадку. А если нравится, — то белая сенсорика в помощь – как невольно тянутся щекой за рукой, погладившей эту щеку мимолетом. Отношения сохраняются – в ощущениях. Ощущение радости от прикосновения (она меня любит!), творческого подъема от рукопожатия (сделка удалась!), сопереживания другу – хлопнуть по столу (за что ж тебя они, гады, так!), теплого объятия (все в порядке, мама, я вернулся, живой и здоровый). О самих отношениях не говорится, но они есть, ими пронизано все мироощущение Дюма, отношения выстраиваются по ситуации.

*******************************************************************

Теперь о местах обитания и отлова Дюма.

На кухне. Там природный ареал обитания  с филиалами на диване с книжкой или в гамаке с наушниками.

Определить Дюма на вид очень просто, в обществе это тихие опрятненькие птахи, а в теплой своей компании это нечто вроде Душеньки Чехова или соловейки, певчей птички.

Водятся Дюмы и в Интернете, прочно со всей силой витальной волевой сенсорики оккупировав порталы кулинарии, вязания и косметические.

Отловить Дюму можно на интерес. Но, только предварительно дождавшись, пока он оторвется от своей стайки, в обществе Дюм, Дюмы стеснительны и на контакт не пойдут, и зачем, им и с другими Дюмами комфортно.

Но если Дюма отстал или оторвался, ловцу – не дремать, а живо проявить интуицию, чтоб заинтересовать чем-то неординарным. Можно даже самому сделать вид, что Дюма – хищная птица, и типа это ты пойман, — заманиться на вкусненькую дюмскую наживку в дюмскую уютненькую кухоньку, право, Дюмы так умиляются, когда видят искреннее восхищение своими способностями, так что это – тоже способ завести себе Дюму.

Странный век Фредерика Декарта. Часть VI и эпилог

часть V

Но я, кажется, забежал вперед, профессор. А между тем время шло, младшее поколение подрастало, старшее – старилось. Жизнь в пансионе для Фредерика была уже в его возрасте довольно утомительна, и Максимилиан снова и снова настойчиво предлагал брату занять половину дома, принадлежащую ему по завещанию отца. На этой половине был, кстати, отдельный вход, заколоченный за ненадобностью (до того, как дед Иоганн купил этот дом, в нем жили две семьи), и при желании можно было вытащить гвозди и разобрать крестовину. В комнату на втором этаже вела отдельная лестница. Была когда-то и отдельная кухня, превращенная дедом и бабушкой в кладовую. Наконец, там имелась маленькая терраса, которая выходила в самый дикий уголок нашего сада, где буйно разрослись вишни и сливы, посаженные еще при Амалии. По этой причине, а главным образом потому, что Фредди теперь каждый год проводил в Ла-Рошели свои каникулы, дядя не стал на сей раз возражать и оставил за собой две комнаты на первом этаже. От пансиона он не отказался, но у нас стал бывать чаще, чем раньше.

Мой брат Бертран, окончив медицинский факультет, не захотел возвращаться домой – женился и купил практику на юге. Вскоре после этого умер старый владелец судоверфи, где работал мой отец. Его наследник, человек несведущий в кораблестроении, решил назначить директора. Выбор пал на отца – выпускника престижной Политехнической школы. Тот не заставил долго себя уговаривать и очень даже удивился бы, если б этот пост предложили кому-то другому, а не ему. Назначение выдвинуло его в ряды городского бомонда. Он с достоинством носил свою ленточку Почетного легиона, посещал по средам Деловой клуб, а по пятницам – другое заведение, тоже своего рода клуб, немногим уступающий первому в респектабельности. Хозяйку его звали мадам Лемуан, и она была в высшей степени достойная дама. Об этом все знали: в прошлом веке не принято было стыдиться таких вещей, если только они не нарушали общественную благопристойность. Моя мать оставалась совершенно спокойна и делала домашние дела, напевая старинный романс о счастье любви, которое длится лишь миг.

Кузина Флоранс Эрцог, дочь тети Лотты, вышла замуж за молодого пастора нашей общины. Джоанна Мюррей, сводная сестра Фредди, была помолвлена с офицером родезийской армии. Я окончил лицей и сдал экзамен на бакалавра. Но больше учиться не захотел. Родители огорчились, дядя тоже. Он предположил, что я пока еще сам не знаю, чем бы мне хотелось заняться, и поинтересовался, не поехать ли мне на полгода или год в Германию. Но я, видимо, уже слишком далеко ушел от родовых корней – для меня, наполовину француза, почти не знающего немецкого языка, эта земля была совсем чужая. Едва ли был смысл тратить время на поиски, которые заведомо ничем бы не закончились. Я искал занятие конкретное и простое. Тогда дядя нашел мне место в типографии: я должен был вести учет заказов и делать отметки о их исполнении. Через год я стал старшим клерком, потом – младшим помощником управляющего. Работа мне нравилась. Упорядоченные часы и дни, понятные и не слишком обременительные обязанности, и, наконец, блаженный миг окончания службы, каждый день в один и тот же строго определенный час, и вечер, принадлежащий только мне и никому другому… Как бы ни были между собой несхожи мой отец и его старший брат, оба они были люди талантливые и одержимые, а я оказался этих качеств начисто лишен.

Я познакомился с Мари-Луизой Тардье, молоденькой девушкой, только что вышедшей из монастырского пансиона, племянницей одного из моих сослуживцев. Она для чего-то зашла к нему вместе со своей замужней сестрой. Я был, конечно, не таким повесой, как мой кузен Фредди Мюррей (дядя иногда жаловался нам: «И в кого он такой? Это у него не от меня и не от матери. Не ребенок, а ртутный шарик!»), но ни одной девушкой еще не увлекался дольше пары месяцев подряд. После этой встречи Мари-Луиза уже не шла у меня из головы. В простом белом платье и белой шляпке, с закинутыми за уши черными волосами, смеющимися темными глазами и матово-смуглым лицом, она была больше похожа на итальянку, чем на француженку. Я нашел в ней сходство со статуей Мадонны в католической церкви святой Марии, недалеко от моей типографии, и стал так часто бывать там, что кюре однажды сам подошел ко мне: «Сын мой, похвально, что вы здесь. Но могу я узнать, что думают об этом ваши родители?»

Не стану загружать свое повествование подробностями о том, как нам с Мари-Луизой впервые удалось поговорить наедине, как я проводил ее до дома и она на прощание мне улыбнулась. В конце концов, я пишу не о себе. Предложение Мари-Луизе я пришел делать по всем правилам – в присутствии ее родителей. Отец ее был ни больше ни меньше как директор католического и очень консервативного коллежа Сен-Круа. Молодой человек из протестантской семьи, да еще и племянник самого Фредерика Декарта, не имел там никаких шансов.

Мне отказали твердо, хотя и вежливо. Мари-Луиза через силу улыбалась, чтобы меня ободрить. Я спросил, можно ли надеяться, что мсье Тардье когда-нибудь переменит свое решение. Он ответил: «Подавать напрасные надежды – не в моих правилах. Сами вы мне в принципе нравитесь: несмотря на свою молодость, твердо стоите на ногах, и к тому же неглупы и серьезны. Однако есть недостаток, который для меня сводит на нет все ваши достоинства. Я не имею ни малейшего намерения породниться с вашей семьей. Вы знаете почему».

Дома у нас поднялась буря. Все – и мать, и отец, и дядя, и даже девятнадцатилетний кузен Фредди, который уже был студентом Академии художеств и заехал к нам на несколько дней по пути в Грецию, где собирался изучать античную архитектуру, – столпились вокруг меня. Мать гладила меня по голове: «Успокойся, мой мальчик, выжди и попытайся еще раз. Они, конечно же, передумают. Хочешь, я сама пойду с тобой?» Отец потребовал, чтобы я слово в слово повторил все сказанное Тардье о нежелании породниться с нашей семьей, а когда я повторил, фыркнул: «Невелика птица – директор коллежа! Скорее мне впору подумать, достойна ли его дочь моего сына. Гляди веселее, сынок, в городе еще много красивых девушек. Но если тебе непременно нужна она, я найду в Деловом клубе кого-нибудь, кто знает этого надутого индюка, и попрошу за тебя похлопотать». Фредди хлопнул меня по плечу и вызвался помочь сымитировать похищение Мари-Луизы – чтобы избежать скандала, отец наверняка согласится отдать ее замуж за меня. Пуританин дядя Фредерик на это поморщился, потом сказал: «Не ходи к ним. Твоя Мари-Луиза тебя не забудет. Дай мне несколько дней. Попробую убедить мсье Тардье в том, что мы не такие уж страшные».

Он, конечно, понял, что отказ Тардье был связан не столько с нашим вероисповеданием, сколько с его собственной личностью и репутацией, слишком одиозной для человека этого круга. Дядя был немного знаком с Тардье, взаимно терпеть его не мог и, если бы не я, ни за что не явился бы к нему первым. Он все-таки не удержался от вызова – пришел прямо с уроков, в форме преподавателя лицея Колиньи, заведения светского, прогрессивного, да еще и известного своими симпатиями к протестантам. Беседа началась не слишком дружелюбно: дядя с порога спросил, какого черта тот распоряжается жизнью другого человека, тем более собственной дочери. Получив в ответ обвинение в безнравственности, дядя сказал, что нет ничего безнравственнее привычки ханжей лезть в дела, которые их не касаются, а Тардье на это ехидным голосом осведомился о делах, которые касаются его по долгу гражданина Франции: верно ли, как ему рассказали, будто бы преподаватель государственного учебного заведения публично высказывается о справедливой аннексии Эльзаса?.. В конце концов оба выдохлись и заговорили спокойно. И дядя все же добился от Тардье согласия на наш брак с Мари-Луизой, но не сейчас, а через год.

На этот год Тардье отправили дочь в Тулузу к родственникам, рассчитывая, что ее увлечение само собой пройдет. Когда год миновал и ни Мари-Луиза, ни я не захотели отказаться от своего слова, отцу моей невесты пришлось повести ее к алтарю. Мари-Луиза осталась католичкой, мы обвенчались дважды – сначала в соборе Сен-Луи, потом в нашей церкви Спасителя.

У нас родилась дочь Мадлен, Мадо. Мы попросили дядю быть ее крестным. «Мишель, – вздохнул он, – меньше всего мне хочется сказать тебе «нет». Только зачем нужен Мадо такой крестный, которого она даже не запомнит?..» Мы пригласили Фредди и сестру моей жены. Но дядины слова больно меня царапнули. Впервые за все время жизни рядом с ним я понял, что когда-нибудь, и, возможно, уже скоро, его не станет.

Я панически боялся старости. На моих глазах старели друзья моих родителей, и я с тоской наблюдал, как дичают их сады и ветшают дома, какая давящая тишина поселяется в них, как некогда веселые и деятельные люди замыкаются лишь на себе и своем здоровье и постепенно перестают радоваться, удивляться, спорить, размышлять. Я чувствовал, что их кругозор сжимается до размеров комнаты, а мысли изо дня в день проходят один и тот же, все сужающийся круг. Но я готов был смириться, что это произойдет с кем угодно, с отцом, матерью, с моим патроном, с пастором нашего прихода, а когда-нибудь и со мной самим, – только не с дядей Фредериком.

Этого и не случилось. Стареющий профессор Декарт, которого одолевал ревматизм и мучили частые головные боли, последствие контузии, сохранил интерес к жизни, одержимость работой и даже свой сарказм. «Дух бодр, а плоть немощна», – подтрунивал он над собой, выходя из-за рабочего стола, и чуть заметно морщился: он все время забывался и вставал на правую, больную ногу. Держать перо скрюченными ревматическими пальцами становилось все труднее, так что дядя купил «Ремингтон» и освоил его. Когда Фредди и его тогдашняя невеста Камилла Дюкре написали ему, что по одной их картине взяли на выставку в Салон, дядя тотчас же собрался и поехал в Париж на них посмотреть. Потом он еще уговорил свою старинную знакомую Колетт Менье-Сюлли с ее «кружком» тоже сходить туда и поддержать дебютантов отзывами в книге посетителей. Картину Фредди купила сама Колетт, а работа Камиллы приглянулась директору Комической оперы. Молодая художница получила заказ на оформление декораций к одному спектаклю и после этого начала приобретать известность как «новая Берта Моризо». Вскоре мой кузен из-за нового увлечения расстался с ней, но это уже совсем другая история.

Летом 1906 года, проводя отпуск на этюдах в Италии, Фредди познакомился с семьей путешествующего по Тоскане лорда Оттербери. Он встретил их на обеде в доме много лет назад поселившейся во Флоренции богатой вдовы-англичанки. Общество там собралось чопорное и до такой степени карикатурно-английское, что Фредди, при всем его навязчивом желании быть англичанином больше, чем сам мистер Джон Буль, стало смешно. Он вынул карандаш и, пока джентльмены потягивали бренди, рисовал на салфетке, заслонившись сифоном с содовой водой, шаржи на этих «столпов империи». Он увлекся и не заметил, как за его спиной хихикнули. «Так их разэтак! – одобрительно прошептал сын лорда, Алекс Оттербери. – Послушайте, Мюррей, что, если из этого паноптикума нам податься в «Цвет апельсина»? Выпьем кьянти, поглядим на красивых девушек. А?»

«Годится», – ответил Фредди, и после необходимых изъявлений признательности хозяйке молодые люди вышли на залитую солнцем улицу. Воспользовавшись поводом сбежать из «паноптикума», с ними увязалась и младшая сестра Алекса – Элизабет. Кьянти пришлось отменить, но компания отправилась гулять по городу, потом ели мороженое, потом заглянули в балаган на площади, где шло представление с непременным участием Коломбины и Арлекина. Вечером Фредди проводил своих новых друзей до отеля, и Алекс настоял, чтобы тот зашел к ним в номер. Лорд и леди Оттербери сердились, но недолго: видимо, их дети и раньше не отличались послушанием, а кузен был на редкость обаятелен.

Из Флоренции Оттербери хотели ехать в Сиену, а потом в Пизу. Элизабет, по-семейному Бетси, воскликнула: «Жаль, мистер Мюррей, что вы заняты во Флоренции. Как весело было бы, если б вы поехали с нами!». Алекс тоже сказал, что это отличная идея. Лорд Оттербери пожевал губами и заверил Фредди, что в Сиене они пробудут как минимум неделю, так что он может спокойно закончить работу и присоединиться к ним – продолжению знакомства они будут только рады.

Фредди вообще-то действительно собирался заканчивать свои флорентийские этюды и ехать в Ла-Рошель, где его ждал отец. Но Бетси была такая хорошенькая, а ее родители, настоящие владетельные английские лорды, отнеслись к нему так благосклонно, что Фредди послал отцу письмо: захвачен работой, едва стало получаться, задержусь еще недели на две или три… Что такое быть захваченным работой, это профессор Декарт понимал хорошо. Он попросил сына не беспокоиться и отправил ему чек на немалую сумму: краски, как он слышал, стоят очень дорого.

Кузен догнал семейство Оттербери в Сиене и поехал с ними в Пизу. Он был просто опьянен сознанием, что эти люди говорят с ним как с равным. «Любопытно, из каких вы Мюрреев? – осведомилась как-то леди Оттербери. – Не из абердинских? Я немного знаю полковника Итона Мюррея, я сама из Шотландии, и мой старший брат учился в той же школе, что и он». – «Полковник Мюррей – мой дедушка!» – воскликнул Фредди. «Теперь я вспомнила. Конечно, вы ведь сын мистера Джорджа Мюррея, обозревателя «Таймс». Фредди чуть нахмурился. Законность его происхождения в их глазах, к счастью, не вызывала сомнений, но все-таки ремесло журналиста в то время еще не считалось вполне «джентльменским». «Ну, ну, мистер Мюррей, – подбодрила его леди Оттербери, – вы должны гордиться отцом, он истинный аристократ в своей профессии. Его аналитические обзоры по своей ясности и трезвости не уступают речам иных прославленных политиков… А с вашей матушкой мы тоже встречались пару лет назад – вместе были патронессами рождественского благотворительного базара. Я напишу вам для нее записку, может быть, она захочет как-нибудь зайти ко мне на дамский коктейль».

Фредди чувствовал себя самозванцем, но ничего не мог поделать – слишком сладким был этот яд лжепризнания. Он мог без запинки рассказать родословную Мюрреев, которую с детства искренне считал своей. Матери-иностранки он тоже не стыдился: ее аристократическая польская и немецкая кровь придавала ему самому особенное обаяние в глазах Бетси Оттербери. А по вечерам он брался за письмо своему настоящему отцу, но после первых строк откладывал перо и принимался считать, сколько людей знает, что на самом деле он незаконнорожденный сын старого чудака-ученого. Ла-Рошель и Дортмунд были не в счет, но и в Париже кое-кто знал, а в Лондоне, слава Богу, из чужих не догадывался никто.

Восемнадцатого июля был день святого Фредерика, общие именины дяди и кузена. Они всегда отмечали этот день вместе – так повелось с первого лета, когда Фредди приехал в Ла-Рошель. В этом году традиция впервые была нарушена. Фредди даже забыл поздравить отца и вспомнил, только когда сам получил от нас ворох писем. Самый здравомыслящий из всей семьи, Максимилиан Декарт, сказал брату: «Да не малюет он свои этюды, бьюсь об заклад, а просто гоняется за девчонками». – «Когда же еще гоняться, как не в двадцать с небольшим?» – ответил Фредерик. «Ну, тебе ли не знать… – многозначительно протянул мой отец, – всякое бывает…»

Кузен все-таки заглянул к отцу на неделю, в сентябре, когда его друзья уже вернулись в Англию и взяли с него обещание тотчас же нанести им визит.

Помню, что сначала моей жене, человеку очень чуткому, а потом и всем нам бросилась в глаза его непривычная рассеянность и скрытность. Раньше с его приездами в наш дом, можно сказать, врывался свежий ветер: кузен засыпал нас только что прогремевшими именами и названиями, рекламировал книжные новинки, насвистывал модные мотивчики, рассказывал, какой фасон шляп носят в Лондоне и какие танцы танцуют в Париже. Он кружил в вальсе по гостиной мою хохочущую мать, целовал руку Мари-Луизе, подбрасывал вверх малышку Мадо, хватал за шкирку не успевшего удрать черного кота (которого в дом принес дядя Фредерик и назвал Гинце, в честь хитроумного кота-советника из «Рейнеке-Лиса»). Мой отец вынимал свои любимые и безумно дорогие «директорские» сигары – он неохотно делился ими даже со мной.

Фредерик и Максимилиан со временем словно бы «обменялись» сыновьями: я был гораздо ближе к профессору Декарту, а Фредди – к «дяде Максу». Он пропадал у него на судоверфи, привозил моему отцу из Лондона модели кораблей (которые тот собирал много лет), часами обсуждал с ним разные их технические подробности (больше, естественно, никто в семье не мог поддержать разговоров на эту тему), а однажды они вместе долго колдовали над каким-то чертежом и кузен нашел способ, как без потерь упростить и удешевить всю конструкцию. Отец, человек безукоризненно честный, выписал тому премию и предложил запатентовать это изобретение. Фредди отказался от славы, но деньги взял.

Мой дядя от него немного уставал, поэтому предпочитал писать письма. Приездам сына он, конечно, радовался, но уже через час начинал с нетерпением поглядывать на дверь. Ведь приходилось откладывать в сторону книги и рукописи, поддерживать «болтовню» и придумывать, чем бы развлечь молодого человека, которого кроме архитектуры волновали только танцы, спорт и девушки. Дядя писал в то время книгу об истории нашего рода. Он изучал все связанное с нашим гипотетическим предком Антуаном Декартом из Ла-Рошели и его бежавшими в Пруссию потомками. В поисках следов этой семьи он пропадал в библиотеке церкви Спасителя и в городском архиве, ездил по окрестным деревням, читал записи в церковных книгах. Когда у меня было время и Мари-Луиза меня отпускала, я охотно составлял ему компанию. Вдвоем и дело шло быстрее, и потом так приятно было сидеть где-нибудь в деревенском кабачке, попивая холодное вино и строя предположения о судьбах людей, чьи имена мы только что извлекли на свет из тьмы столетий. Дядя охотно поделился бы своими мыслями и с Фредди, но тому было неинтересно: он и раньше-то не очень воспринимал себя как Декарта, а сейчас и подавно хотел забыть о своем «незаконном» родстве.

Они расстались с очевидным облегчением. Фредди вернулся в Англию, к своему проекту нового вокзала в одном городке графства Норфолк и к семейству лорда Оттенбери. Спустя месяц он уже праздновал помолвку с Бетси.

А его отец в октябре 1906 года был награжден за свою «Неофициальную историю Ла-Рошели», выдержавшую к тому времени уже шесть или семь изданий, орденом «Академические Пальмы» – наградой, которая, как вы знаете, дается за особые заслуги перед французской культурой и языком.

После того как указ о награждении был напечатан в правительственной газете, наш дом превратился в проходной двор. С поздравлениями лично явились и мэр, дядин друг, и даже вице-префект, его недоброжелатель. Закрыв дверь за двадцатым или тридцатым посетителем, дядя пообещал, что сбежит в пансион и велит хозяйке никого к нему не пускать. Но на скептическое наше «Уж будто!» широко и довольно улыбнулся: «А что, хорошую написал я книжицу!»

Моя мать убедила его заглянуть в магазин готового платья, и накануне отъезда в Париж мы не узнали нашего Старого Фрица в этом стройном седом господине с розеткой Почетного легиона в петлице нового пиджака и элегантной тростью, на которую он опирался легко, будто бы и без всякой надобности. «Ах, дядя, – воскликнула моя жена, – вас нельзя отпускать одного в Париж: какая-нибудь бойкая вдовушка в жемчугах как бы невзначай окажется с вами рядом на парадном обеде, а потом унесет вас в своем клювике!» – «Душа моя, – засмеялся он, – для таких глупостей я, с одной стороны, уже стар, а с другой, из ума еще не выжил». – «Ты абсолютно права, дочка, – лукаво заметила моя мать, – и я даже знаю имя этой вдовушки. Ее зовут Колетт Менье-Сюлли!»

Колетт действительно года два как овдовела. Они с Фредериком писали друг другу письма. Мать, извлекая из почты конверты лилового цвета, сделанные на заказ и помеченные монограммой К.М.-С., брала их двумя пальцами и несла дяде в кабинет: «Еженедельная порция billets-doux! – говорила она, с притворной ревностью упоминая это ироническое название любовных записок. Возможно, ревновала и по-настоящему. – Во всяком случае, духов твоя корреспондентка не жалеет!»

Шутки шутками, а в этот миг триумфа ему самому, конечно, хотелось, чтобы кто-то из нас тоже был там. Я бы с радостью поехал с дядей в Париж. Но Мари-Луиза тяжело носила свою вторую беременность, я не хотел оставлять жену и дочку, а Фредди написал, что буквально днюет и ночует на своем вокзале в Норфолке и не может покинуть стройку даже на два дня (на этот раз он не солгал). Мой отец тоже был в те дни в деловой поездке в Англии, в Манчестере. Тогда мать тряхнула все еще яркими рыжими волосами и сказала: «В таком случае в Париж поеду я!»

Клеманс, моей матери, в июле того года исполнилось пятьдесят восемь лет. Она постарела и погрузнела, но была еще по-своему очаровательна. На щеках, давно утративших фарфоровую белизну, играли ямочки, а голубые глаза смотрели по-детски безмятежно. В ней было много ребячливого, может, поэтому дети так тянулись к ней. Обе невестки обожали ее за доброту и веселый нрав. Мать была довольно остра на язык, хотя никогда не шутила зло, в отличие от дяди Фредерика, и вообще, насколько я могу судить, ни одного человека в своей жизни не обидела.

Бесприданница из Лиможа, в былые дни третируемая свекровью за свою бедность и необразованность, Клеманс превратилась в «важную даму». Как жена директора судоверфи она отныне везде была желанной гостьей. Ее звали в благотворительные комитеты, ей то и дело случалось устраивать в нашем доме приемы в честь нужных для моего отца людей. У нас, естественно, были кухарка и горничная – статус обязывал, но моя непоседливая мать с утра и до вечера сама хлопотала по дому или в саду, распевая опереточные куплеты. «Я не умею ничего не делать!» – парировала она, когда отец хотел нанять еще одну горничную и постоянного садовника. Мари-Луиза до сих пор пеняет мне, что даже теперь, через пятьдесят лет после нашей свадьбы, я всё вспоминаю, какие белоснежные простыни были у моей матери, какую сочную говядину она запекала и какой воздушный у нее получался рождественский пирог. Но что я могу поделать, если это правда? И розовые кусты без нее уже так не цвели, сколько бы моя жена, дочери и невестка за ними ни ухаживали.

Внешне мать была скорее миловидна, чем красива. Считалось, что у нее нет вкуса. В ее молодости свекровь любила прохаживаться насчет туалетов Клеми, годных только для привлечения ухажеров на сельской ярмарке. Да и в зрелые годы близкие знакомые, родственницы вроде тети Лотты высмеивали ее пристрастие ко всему оборчатому и цветистому, к ярким косынкам и шляпам, на которых из копны зелени выглядывали деревянные раскрашенные птички. Но в Париж она надела что-то темно-синее, переливчатое, шуршащее, купила шляпу с белым страусовым пером. Достала и свою единственную нитку жемчуга: «Поглядите, ну чем я хуже вдовы Менье-Сюлли!» – «Тем, что ты не вдова», – мрачно сострил дядя: шутка в его ситуации, что и говорить, сомнительная… Когда она вышла из своей комнаты во всем великолепии, Фредерик, для которого она и так всегда была красавицей, от волнения смог лишь пробормотать из Гете: «Das Ewigweibliche zieht uns hinan».

Что испытал он в те минуты, когда входил под руку с ней по ковровой дорожке в зал заседаний Французской Академии и когда распорядитель вел их на почетные места? Когда министр вручал этот орден – ему, сыну и внуку немецких пасторов, бывшему «прусскому шпиону»? Или когда он в полной тишине произносил свою благодарственную речь и «бессмертные» в шитых золотом мундирах не сводили с него глаз, а он глядел только на кресло в первом ряду, где сидела его рыжая насмешница Клеми? Но я замолкаю, ибо и так уже впал в несвойственную мне патетику.

У нас с Мари-Луизой родилась вторая дочь, Анук. Джоанна, сводная сестра моего кузена, жених которой еще в 1902 году погиб на бурской войне, решила не выходить замуж, вступила в миссию, окончила медицинские сестринские курсы и, к отчаянию ее приемных родителей Марцелии и Джорджа, уехала в Китай. Профессору Декарту пошел семьдесят пятый год. А Фредди женился на Бетси Оттербери и не сказал своему отцу о свадьбе ни слова.

Он напрасно боялся, что тот забудет о давнем обещании не приезжать в Лондон, и своим появлением на свадьбе скомпрометирует его. У Старого Фрица на это уже не осталось сил, даже если б и возникло такое желание. Поездка в Париж потребовала от него напряжения всех физических ресурсов, и хоть тогда дух восторжествовал над плотью, немедленно по возвращении та взяла свое. Мы с женой, конечно, не буду лгать, из-за хлопот с появлением Анук ничего не заметили. Это мать обратила внимание, что дядя стал где-то пропадать на несколько дней, а то и недель, хотя раньше бывал на улице Лагранж почти ежедневно. Она заподозрила, что он серьезно болен и скрывает свое состояние от нас. Мать умоляла его отказаться от пансиона. В один из дней конца февраля перед нашим домом остановился фургон и люди в серых блузах начали выносить коробки и ящики. Дядя сказал, что рассчитался с пансионом и забрал все свои вещи. Но распаковывать их он не стал, просто велел составить в своей гостиной. Наутро он объявил нам, что едет в Германию.

– Кое-кто в нашем доме сошел с ума, – констатировал мой отец. – Причем это не я, не Клеми, не Мишель, не Мари-Луиза и, уж конечно, не девочки.

– Я получил письмо от Эберхарда Картена. Его Лола совсем плоха. Мы с ним тоже, увы, не молодеем. Когда нам еще увидеться, если не теперь?

– Ты, как обычно, недоговариваешь, – сказала мать.

– Ну да. Планы у меня большие. Встретиться с оставшимися Картенами, покопаться в дортмундском архиве, снять копии с записей нашего деда. Из Германии я привезу готовую книгу. Даже если придется пробыть там полгода или год.

Он снова выглядел бодрым и улыбался, хоть и говорил заметно медленнее, чем всегда.

– Хотел бы я через десять лет быть как ты, – вздохнул отец.

Мой дядя уехал. Налегке, с одним чемоданом, не взял даже свой «Ремингтон», без которого уже не мог обходиться: «Пустяки, там куплю другой». Провожать себя не позволил. С вокзала Дортмунда сообщил нам, что добрался благополучно. Мы успокоились и вернулись к своим повседневным делам.

Прошел день или два – не помню. Мы сидели за завтраком. В дверь позвонили. Мать пошла открывать. В таком звонке не было ничего из ряда вон – и к матери часто забегали подруги, и отцу на дом с верфи рассыльные приносили деловую корреспонденцию. Но у всех нас от дурного предчувствия ложки словно бы замерли в воздухе. Когда мы услышали из прихожей крик матери, можно уже было ничего не объяснять.

Ее трясло, в руке она мяла и комкала телеграмму. Отец бережно разжал ее пальцы, разгладил листок и прочитал: «Крепитесь. Фриц скончался сегодня под утро. Два сердечных приступа. Сына я известил. Срочно приезжайте. Эберхард».

Я отвез Мари-Луизу с детьми к ее родителям, забежал к себе на службу, мы с отцом и матерью собрались буквально за час и успели на поезд через Париж и Брюссель. Мать за всю дорогу не произнесла ни слова. Она не плакала, она вся словно заледенела, как будто жизнь с известием о смерти Фредерика ушла и из нее… Эберхард Картен – маленький, всклокоченный, похожий на старого воробья, – встречал нас на вокзале. Мы поехали к нему. Валил мокрый февральский снег, было очень ветрено. Тело должны были привезти домой сегодня. Дом был уже убран белыми цветами, зеркала занавешены. Прямо с порога моя мать, видимо, чтобы отвлечься от собственного горя, бросилась утешать рыдающую полуслепую жену Эберхарда Лолу. Пока внучки хозяев дома, Августа и Виктория, варили нам кофе, наш немецкий родственник рассказал то, что знал сам.

Он выглядел сконфуженным. Оказалось, когда дядя приехал в Дортмунд, первое, что сделали давно не видевшиеся немецкий и французский кузены – отправили домой с посыльным дядин чемодан, а сами пошли в погребок под названием «Приют усталого путника». Там они просидели допоздна и выпили более чем достаточно. Эберхард начал было разгибать пальцы, припоминая, сколько именно, но потом лишь махнул рукой.

Назавтра было воскресенье. Страдающий жестокой головной болью Эберхард сказал, что сегодня он на богослужение не пойдет и ему, Фрицу, тоже не советует. Тем не менее дядя, пропустивший в своей жизни, как он говорил, только несколько воскресных служб – когда он лежал в госпитале и сидел в тюрьме, – умылся, выпил несколько чашек крепкого кофе и вышел на улицу. Было еще рано. Он неторопливо прогулялся по мосту через Эмшер. Чувствовал он себя плохо, но надеялся, что это пройдет. В большой реформатской церкви, где когда-то служил его дед, он сел на последнюю скамью, чтобы, если понадобится выйти на свежий воздух, не побеспокоить соседей.

Богослужение началось. Убаюканный звуками родной речи, он повторял слова знакомых молитв и чувствовал себя не старым профессором, а восемнадцатилетним юношей, отправленным сюда матерью набраться сил перед окончанием лицея и университетом. Фриц и Эберхард всегда занимали эту скамью и перешептывались даже во время службы – так много хотелось друг другу сказать, что времени в доме дяди Матиаса Картена им вечно не хватало. У тогдашнего пастора, сменившего деда Августа-Фридриха, был козлиный блеющий тенорок, в особо патетических местах проповеди он звучал так смешно, что молодые люди заранее зажимали рты, чтобы не прыснуть на всю церковь, – и все-таки не выдерживали… Добрейшая тетя Адель, мать Эберхарда, поднимала брови. Каждый раз она обещала пожаловаться на Фрица Амалии, но, насколько он знал, ни разу не выдала его.

Семидесятичетырехлетний Фредерик Декарт слушал проповедь и лишь на какие-то секунды возвращался в сегодняшний день. Однако и в прошлом он уже не был. Теперь он словно бы парил над всем, что было ему дорого: над Францией и Германией, над крышами домов, где жили некогда любимые им женщины, над лекционным залом Коллеж де Франс и гаванью Ла-Рошели. И сам он был уже другим. В этом полете, казалось, развеялось все внешнее и наносное, и осталась лишь его чистая сущность. От этого было спокойно и светло.

Вдруг он почувствовал, как в сердце будто вонзилась игла. Он изо всех сил стиснул руками грудную клетку, но не сдержал слабый стон. Сидящая рядом немолодая супружеская пара оглянулась. Он покачал головой: «не надо беспокоиться». Его соседи все же помогли ему выйти из церкви и усадили на скамейку. Пожилой господин оказался врачом. «Немедленно в больницу, – сказал он, сосчитав пульс. – Как ваше имя? Где вы живете? Есть у вас здесь родственники и знакомые?» Дядя ответил, что он иностранец, француз, и что в этом городе у него никого нет.

Карета скорой помощи доставила его в больницу. Фредерик потерял сознание, потом очнулся и неожиданно почувствовал себя лучше. За окном уже смеркалось, когда в палату вбежал запыхавшийся Эберхард. «Сумасшедший, сумасшедший!» – твердил он. Кузен моего дяди первым делом спросил, когда можно будет перевезти больного к нему домой, но врач запретил его трогать. Жестами он попытался отозвать Эберхарда в коридор. «Можете говорить при мне, – подал голос дядя, – я сам знаю, что это конец. Вы ведь хотели ему сказать, чтобы он готовился к худшему?»

«Хоть вы и профессор, а все-таки не один вы умный, – обиделся тот. – У вас были раньше такие приступы?»

«Были, но не такие… Обманывать меня не надо, я смерти не боюсь. Если помочь нельзя, лучше оставьте меня наедине с герром Картеном».

«Зовите немедленно, если что», – сухо сказал доктор и вышел.

Эберхард сел у постели и взял руку своего кузена. Тот рассказал ему все, что вспомнил и почувствовал этим утром в церкви. «Знаешь, что это было? Это моя душа размяла крылышки», – пытался он шутить. Эберхард слушал рассеянно, и то и дело принимался убеждать Фредерика дать телеграммы сыну в Лондон и нам в Ла-Рошель. «Успеешь, – отрезал дядя таким железным учительским тоном, как будто это не в нем жизнь уже едва теплилась. – Я не допущу здесь сцены с картины Греза «Паралитик, или Плоды хорошего воспитания». «Может, позвать пастора?» «Не надо. Возьми у врача Библию, – здесь ведь обязательно должна быть Библия, – и прочти то, что я тебе скажу».

Почти вся ночь прошла спокойно. Эберхард подумал, что и Фредерик, и врач ошибаются, что надежда есть. Но на исходе ночи приступ, еще более сильный, повторился. Бесполезный, всеми забытый Эберхард сидел на стуле и читал молитвы. Сколько часов прошло, он не знал. Из забытья его пробудил голоса врача: «Герр Картен! Слышите меня, герр Картен? Отпустите его руку. Он умер, неужели вы не чувствуете?»

Эберхард поднялся на ватных ногах. Уши тоже были, казалось, окутаны ватой. Он долго смотрел на лицо Фредерика. Разгладившись, оно стало бледным и прекрасным, каким едва ли было при жизни. Он склонился и поцеловал умершего в лоб.

Тягостным был наш обратный путь домой с запаянным гробом. На похоронах, как ни странно, оказалось легче. Было очень шумно и многолюдно: провожала Фредерика Декарта вся Ла-Рошель. И не только Ла-Рошель. Из Перигора подоспел Бертран с женой. Из Парижа приехала Камилла Дюкре со своим отцом, а также величественная старуха Колетт Менье-Сюлли с внуком и внучкой. Был кто-то из Коллеж де Франс, к сожалению, не знаю, кто именно – сразу после похорон уехал обратно в Париж. Из Лондона прибыли Мюрреи: Фредди с Бетси, Джордж и Марцелия. Из Германии съехались все живые и не слишком немощные Картены и Шендельсы. Моя мать, тетя Лотта и кузина Флоранс в эти дни сбивались с ног, чтобы накормить, напоить и устроить на ночлег многочисленных родственников и друзей. Мужская половина семейства помогала им как могла. Сам день похорон я не помню – почти все изгладилось из памяти. Предаваться скорби было некогда, это чувство пришло уже потом, когда все разъехались, и из гостей остался лишь Фредди.

То, как он узнал о смерти отца, напоминает скверный анекдот, но я должен рассказать и об этом. Телеграмма Эберхарда пришла в его лондонскую квартиру, когда дома была лишь молодая жена – сам он уехал в Норфолк. Прочитав слова «твой отец скончался», Бетси, естественно, решила, что речь идет о Джордже Мюррее, и, не обратив внимания, почему телеграмма из Германии и подписана незнакомым именем, бросилась с соболезнованиями к матери Фредди. Дверь ей открыл живой и невредимый Джордж Мюррей, который спешил к себе в редакцию.

Оттербери были слишком хорошо воспитаны, чтобы в такую минуту упрекать Фредди за ложь. Бетси даже отправилась вместе с ним в Ла-Рошель и хотела остаться после похорон, однако Фредди попросил ее ехать домой. Перед отцом он чувствовал себя виноватым больше.

Нас ждал еще один сюрприз – завещание Фредерика Декарта. Поскольку законных прямых наследников у него было двое, брат Максимилиан и сестра Шарлотта, им он и оставил все свое движимое и недвижимое имущество. Но как оставил! Половина дома на улице Лагранж переходила к брату с условием, что после его смерти она отойдет к его младшему сыну, то есть ко мне. Деньги, помещенные в свое время по совету нотариуса в надежные ценные бумаги, делились между моим отцом и тетей Лоттой. Тетя получала две части, а мой отец – четыре. Как следовало из письма, которое мэтр Ланглуа хранил вместе с завещанием, дядя сделал это, потому что налог на наследство его племянникам предстояло бы заплатить такой, что он съел бы половину завещаемой суммы. Тетя получала свою долю и долю Флоранс, мой отец – свою, Бертрана, мою и Фредди. Потом им следовало «поделиться» с нами с помощью менее разорительного договора дарения.

– Это я посоветовал мсье Декарту составить такое завещание, – сказал мэтр Ланглуа. – Сначала он хотел оговорить долю каждого. Не вполне законно, может быть, зато справедливо. Особенно это касается сына мсье Декарта. Здесь свои сложности, поскольку юридически он ему чужой.

Особые распоряжения касались библиотеки и архива. Все книги, которые дядя перевез из пансиона, оказались уже разложены по ящикам и снабжены этикетками: «Музей Ла-Рошели», «Городская библиотека», «Коллеж де Франс», «Церковь Спасителя», «Лицей Колиньи», «Фредерик Мюррей», «Мишель Декарт». Бумаги и рукописи передавались моему отцу на тех же условиях, что и половина дома, – для меня. Авторские права наследовали отец и тетя. Со временем они тоже перешли ко мне, и я до сих пор ими пользуюсь.

Были и распоряжения относительно отдельных вещей. Своему брату дядя завещал старинную гугенотскую Библию семнадцатого века. Она должна была храниться у старшего в семье. Тете он отдал несколько картин, купленных в разные годы и довольно ценных. Моей матери – собственный дагерротип 1863 года, кресло-качалку, в котором он сам так любил читать на террасе, и какие-то книги: не поручусь, что в одной из них не было письма… Фредди – свой «Ремингтон» и мраморные настольные письменные принадлежности. Марцелии, «миссис Джордж Мюррей», – часы с боем. Бертрану – отличный кожаный чемодан и портфель. Флоранс – инкрустированную шкатулку для писем. Моей жене – два бронзовых подсвечника. Мне – мало я еще был одарен! – дрезденскую вазу, доставшуюся ему когда-то от бабушки Сарториус, и альбом итальянских гравюр.

И я сам, и моя семья, в особенности мать, были в недоумении. Совершенно очевидно, что своим главным наследником дядя сделал меня. Хотя Фредди по закону носил фамилию Мюррей, он все же был родным и единственным его сыном, мы привыкли считать его таковым и скорее могли ожидать посмертного официального признания и завещания в его пользу. Мать подумала, что ее могут упрекнуть в корыстном использовании дружбы с покойным Фредериком Декартом. Она подошла к племяннику и обняла его.

– Фредди, мальчик мой… Наверное, твой отец не мог придумать, как юридически разрешить эту проблему. Но ты имеешь полное право получить его бумаги и авторские права. И с половиной дома мы тоже всё решим по справедливости.

– Разумеется, – кивнул отец. – Моя жена права. Я сам сразу об этом подумал. Надеюсь, и Лотта, и Мишель того же мнения. Мэтр Ланглуа подскажет нам, как отказаться в твою пользу.

– Если вы хотите, подскажу, – ответил нотариус, глядя на нас поверх очков. – Но сначала я желал бы услышать мнение мсье Фредерика Мюррея.

Фредди оттолкнул руку моей матери.

– Плохо же вы все его знали! – выкрикнул он срывающимся голосом. Какая издевка звучала в этом голосе, я помню до сих пор. – Он мог написать только такое завещание. Оставить самые важные для него вещи тому, кому захотел. Кого сам выбрал. Для него кровь ничего не значила, понимаете? А во всем остальном Мишель был ему больше сыном, чем я. Так что я не буду оспаривать завещание, даже не просите.

И все осталось как есть.

Мой рассказ подходит к концу, профессор. Миновало почти пятьдесят лет, как Фредерик Декарт покоится на кладбище Ла-Рошели. Осталось досказать, что произошло за эти годы с некоторыми из тех, кого я упомянул в своем, может быть, слишком затянутом повествовании.

У нас с Мари-Луизой в 1910 году родился сын. Мы, не сговариваясь, решили назвать его Фредериком. Сейчас ему больше сорока лет, он новый владелец типографии и к тому же отец моего любимого внука Жана (который в тот самый момент, как я пишу эти строки, убеждает в соседней комнате бабушку Мари-Луизу отпустить его завтра на яхту своего друга, чтобы отправиться в заплыв на остров Олерон). Моя старшая дочь Мадлен вышла замуж за канадца из Квебека. Она давно живет в Монреале, там мои уже взрослые внуки, но видимся мы слишком редко – не знаю даже, успею ли я до своей смерти еще раз их обнять. Зато младшая дочь Анук, муж которой получил в наследство небольшой виноградник на другом краю Франции, в Шампани, живет совсем близко, – все, конечно, познается в сравнении.

В 1913 году неожиданно умер мой отец. Матери была суждена еще долгая жизнь – она скончалась в начале тридцатых годов. Просто однажды в летний день тихо уснула в своем кресле-качалке под вишней.

В 1914 году Бертран и я, оба мы ушли на войну. Мой брат был военным врачом и погиб под Верденом, как многие. Будете там – приглядитесь, на обелиске есть и его имя.

Кузен Фредди всю жизнь носил фамилию Мюррей. Он помнил об отце, поддерживал отношения с нами, но все же словно бы и не считал себя нашим родственником. Я ему не судья. В прошлом году Фредерик Мюррей скончался. У него остались сын и дочь. Они занимают довольно высокое положение в обществе, и, думаю, им и подавно не хочется вспоминать, кто был их родной дед. Вот правнуки, те, возможно, окажутся более терпимы. Или тщеславны. Научная слава Фредерика Декарта давно пережила моду, его имя, даже если бы он остался автором единственной «Неофициальной истории Ла-Рошели», навеки вписано в памятную книжечку музы Клио рядом с именами Гизо, Тэна или даже Мишле. Его прямые потомки тоже о нем вспомнят. Безнравственная жизнь отца смущает, безнравственная жизнь деда или прадеда становится предметом гордости…

Я часто думаю о будущем, пусть и ко мне лично оно отношения иметь не будет. Мне не все равно, каким я оставлю этот мир. Но, как любой старый человек, мыслями я дома только в прошлом. Многие люди, с которыми меня сводила судьба, стоят передо мной как живые. Фредерика Декарта я вспоминаю чаще других. Я унаследовал от него эту толику соленой и горькой океанской воды в крови, ею он меня усыновил, она течет в нас обоих. Мне стал близок его стоицизм. Замечая, как день ото дня гаснут глаза и умолкает смех моей милой Мари-Луизы, я понимаю, что вся наша жизнь – череда потерь, и что, может быть, чем терять, уж лучше никогда этого не иметь. Мне открылась его мудрость. Он всегда знал, что люди не хороши и не плохи, они такие, какие есть, а я осознаю это только сейчас. Чего мне недостает – так это его веры. Ведь именно он, и никто другой, написал на последней странице своей незаконченной книги: «Чем дольше я живу, тем меньше могу и знаю. Но тем увереннее я надеюсь. Потому что надеяться можно лишь на то, что не зависит от меня самого».

автор Ирина Шаманаева (Frederike)
авторский сайт

Коллекционер

Тридцать первый играл на понижение. Собственно, закупать акцизы начал еще Двадцать пятый, но к Тридцать первому пришел хороший бонус и он уже подумывал установить контроль за предприятием.
Из Эдема пришел груз светлых намерений, который был проплачен еще заботливым Двадцать пятым, но райские службы, как всегда, тянули с поставкой.
Впрочем, Тридцать первый радовался, что они дотянули до его срока, уж он-то знает, как правильно распорядиться столь ходовым товаром. Тем более, его атташе в Раю доложил, что в каждой партии есть обязательно одно эксклюзивное светлое намерение, созданное вручную. Реклама в Раю была поставлена хорошо.
Пока Тридцать первый следил по терминалу за результатом торгов в Австралии, Никта и Гемера распаковывали тщательно уложенные пачки райского товара, еще бы, Рай-то, может, и рассчитывал на эксклюзивное чудо-намерение, которое всегда воздается сторицей, но Тридцать первый барыш упускать не стал бы ни при каких обстоятельствах, продавая автомобиль, он всегда потом отдельно продавал горючее для заправки к автомобилю, а потом обычно предлагал сменить резину на более продвинутую. Бизнес есть бизнес, и если в контракте оговорен только автомобиль – ты только автомобиль и получаешь, и он хорош, что нельзя сказать о стирающихся покрышках.
Первой нашла райский подарок Гемера, радостно взвизгнув на весь огромный кабинет Тридцать первого. Тут же материализовался Мефистофель. Тридцать первый поморщился, его всегда раздражала манера Ада появляться без предупреждения. Тем более, что за предприятие в Австралии он сражался именно с Адом. Ад, терпящий убытки, был вынужден распродавать свои акцизы, которые в Австралии скупали засланные казачки Тридцать первого, что было видно с терминала.
— Продай это нам, — без приветствия потребовал демон-искуситель, — Тридцать первый, ты хорошо заработаешь, продав нам райское исклюзивное светлое намерение.
— Зачем вам оно? – полюбопытствовал Тридцать первый, машинально поворачивая терминал к стене, — Выкладывать дороги?
— Первый раз слышу от тебя вопрос зачем, — ощерился Мефитофель, — Обычно ты спрашиваешь, сколько.
— Старею, — философски заметил Тридцать первый, — Ищу смысл жизни. И все-таки, зачем?
— Слушай, Тридцать первый, — Мефистофель внезапно стал серьезным, — Это очень дорогое светлое намерение. Наши шпионы в раю выяснили, что это жгучее желание возродить старую любовь. Вернуть прошлое. Изменить настоящее. Обычным порядком оно не принесет тебе большого барыша. Продай его Аду.
— Чтобы Ад потом получил эксклюзивную душу? – усмехнулся Тридцать первый. В эксклюзивных душах он знал толк, у него самого был на примете шаман-хиллер из Полинезии с необыкновенным даром целителя и метущейся между светом и мраком душой. У него было много желаний, и Тридцать первый с напряжением следил за борьбой между Адом и Раем. Он-то давно хотел заполучить эту великолепную душу в свою коллекцию, как запас на будущее, и отдавать ее сейчас конкурентам был не намерен.
— Слушай, Мефистофель, — продолжил Тридцать первый, — Я тебе не Фауст, и я знаю счет мнгновениям и цену открытиям. Кстати, вы мне еще не оплатили ту остановку времени. Но это светлое намерение особенное. Оно увенчается успехом. Это желание, которое творит. Я отдам его бесплатно, как бонус к большой партии.
Мефистофель испарился. Спорить с Тридцать первым было бесполезно.

Пятнадцать лет назад. Тридцать первое июля. Девушка и юноша только что поссорились. Его направляли по распределению инженером в на строящийся нефтеперерабатывающий комплекс в Сургут. Ее оставляли на кафедре в аспирантуре.
— Ну и пошел вон, неудачник, троечник, — рыдала девушка, — Почему не настоял на том, чтоб остаться в столице, идиот? Папа бы тебя устроил.
— Я должен всего добиться сам, — сказал юноша, — Ты знаешь, от твоего отца я не приму ни копейки!
И тут словно что-то подтолкнула ее. Она вдруг ощутила такое чудовищное желание бросить все и уехать с ним, со своей студенческой любовью туда, где ей не было ни места работы ни места в общежитии. Ничего, только бы быть с ним.

— Что ты на этом получил, Тридцать первый? — спросила Никта, когда Гемера ушла за кофе, — Я не верю, что ты делаешь добрые дела бесплатно. Да и злые тоже.
Тридцать первый оторвался от терминала.
— Карма. Всем всегда воздается согласно ожиданиям и созиданиям. И я – не исключение. У нас в активе потерянные души. Из той, уничтоженной светлым намерением реальности. Когда Она продала свою душу Аду за успешную карьеру, чтбы забыть как ее любовь оставил Ее, чтобы добиваться своей карьеры. А ведь он всегда любил ее. И души Его жены и нерожденных детей, которых продала его жена за то, чтобы быть с ним, богатым и успешным, и чтобы он никогда не мыслил о том, чтобы разрушить семью, созданную случайно. У нас в активе четыре потерянных души. Неплохой барыш. Потом, Он сейчас крупный нефтепромышленник, Он и в той реальности был им, и со временем Он тоже продаст душу. А Она, пусть и не сделавшая карьеры, но верная Его спутница, сохранившая счастье и любовь, Ее обновленная душа сейчас стоит намного дороже. Подождем пока все, что они наработают, вырастет в цене. Зачем отдавать это Раю или Аду? Пусть ни борятся между собой, наращивая цену, а мы пока будем наслаждаться видом Счастья и Любви. А когда кто-нибудь из них начнет брать верх, ты, Никта, знаешь, что делать.

— Тридцать первый, мы подписали договор, — раздалось сверху, — Заканчивай с понижением, у тебя контрольный пакет.
Тридцать первый сделал пару звонков. В южном полушарии температура поднималась с минусовой отметки. Люди перестали мерзнуть.
Что ж, две удачных сделки за раз, — подумал Тридцать первый, — Моя хватка еще со мной. Можно передавать дела в Август.

автор Шахразада

Микросказки

«… Возьмешь замуж мою дочь — дам тебе полцарства и денег на лекарства!…»
* * *
Было у отца-электрика три фазы. Вот собрал он их как-то вместе и пришла пора ему помирать… Тут и пробочкам конец, а кто починит -молодец!
* * *
… И говорит ему щука человеческим голосом: «От Советского Информбюро!..»
* * *
«Сказка о золотой олимпийской медали, жестоком, грубом тренере и прекрасной Любови Егоровне»
* * *
… Жил-был Батыр Трико-До-Дыр…
* * *
Ударился Иван Царевич, он же Иван Королевич, он же Елисей, он же Гвидон, в бега и обернулся простым жителем города Камышин. А паспорт завел себе не простой, а поддельный.
* * *
Каждый год забирал Змей Горыныч по десять самых красивых девушек. Надоела ему такая жизнь… «Приведите-ка, говорит, ко мне самого красивого юношу!»
* * *
Только тех, кто лампу трут, Алладинами зовут!
* * *
… Целый день стоял Иван-Гаишник на дороге, ни одного нарушителя не увидел. Опечалился Иванушка, закручинился, до земли буйну палочку повесил. Вдруг видит — идет по улице другой гаишник — старенький-престаренький — и несет полное лукошко денег. Кинулся к нему Ваня, в ножки ему поклонился, да и спрашивает: «Научи меня, дедушка, как денежку зашибить!» А старичок-то ему и говорит: «Не так, Ваня, ты нарушителей ищешь! А надо: одного штрафую, на другого смотрю, третьего примечаю, а четвертый мерещится!..»
* * *
— Фу-фу! Дэним-торнадой пахнет! — говорит баба Яга. — Ну, добрый молодец, теперь всё в твоей власти!..
* * *
Вышли они в чисто поле, каждый сын взял кошку. Привязали к хвостам банки консервные. Пустил кошку старший сын, прибежала кошка на соседний двор…
* * *
… Многие славные рыцари хотели жениться на прекрасной царевне. Но как только ее увидят — все желание-то и пропадает…
* * *
… И говорит Раскольников: «Давай, бабка, из топора кашу сварим!..»
* * *
«…Ты меня сначала напои, потом спать уложи, потом разбуди, потом накорми, потом опять спать уложи, потом разбуди, накорми, спать уложи-разбуди, а уж потом — накорми и спать уложи! И вот тогда-то я тебя и спрашивать буду!..»
* * *
… И вышли из воды тридцать три богатыря и с ними дядька Ив Кусто в прорезиненном пальто…
* * *
… А из кустов вышли еще тридцать три богатыря. Вышли они, застегнули доспехи…
* * *
Пришел младший сын на болото, а там лягушка. Стрелу держит. «Сперла с боярского двора», — подумал младший сын.
* * *
Вышла корова в чисто поле, да все его и запачкала…
* * *
Повернулся Илья Муромец налево — улица! Повернулся направо — переулочек. «Э-э! — подумал Илья, — налево и направо должна быть одна улица!»
* * *
И взмолилась фаршированная щука нечеловеческим голосом: «Ты не ешь меня, Иванушка, я тебе пригожусь, ну… в смысле — завтра съешь!..»

Странный век Федерика Декарта. Часть V

часть IV

Осенью 1891-го профессор Декарт наконец возвратился в свой родной город.

Когда он окончательно поселился в Ла-Рошели, мне было четырнадцать. Я хорошо помню его приезд. Дядя показался мне желчным, неприветливым и уже довольно пожилым человеком. Он тяжело воспринял новый крах своей карьеры. Вернуться домой для него означало состариться и умереть.

Но всего за какой-то год с ним произошли разительные перемены. Вместо того, чтобы стариться и умирать, Фредерик и внешне словно бы помолодел, и во всем его поведении, в речи, в манерах появилась какая-то несвойственная ему прежде живость и легкость. Это видно по двум его поздним книгам. Так смело, свободно они написаны, не верится, что у них тот же самый автор, что и у неподъемной «Истории Реформации» (дочитать которую до конца я при всем уважении к своему ученому дядюшке так и не смог).

В Ла-Рошели он закончил наконец (по его словам, скорее не закончил, а заново переписал) начатую в Мюнхене «Историю моих идей». Это название сейчас вызывает улыбку, но для того времени оно было обычно. Удивило современников содержание книги. Она – нечто вроде дневника, причем как будто бы и не написанного специально для публики. В ней нет ни шокирующих признаний, ни скандальных откровений, она сдержанна, скупа на метафоры и на первый взгляд скучновата. Но ее вставные новеллы и эссе оставляют впечатление присутствия на патологоанатомическом сеансе. Ни малейшей попытки приукрасить свои мысли и намерения, найти в поступках исключительно лестную для себя подоплеку. Это безжалостное, горькое и очень честное исследование собственной души только в наше время была оценена по достоинству.

После этого произведения, словно бы подведя черту под прошлым, Фредерик Декарт взялся за книгу о родном городе, которую обдумывал уже тоже очень давно.

«Неофициальная история Ла-Рошели» стала его шедевром. В ней в полной мере проявился его талант реконструировать прошлую жизнь людей и вскрывать тайные мотивы их поступков. Книга читается взахлеб, но ее простота обманчива: лежащие на поверхности увлекательные, почти детективные сюжеты тянут за собой для умного читателя другие, скрытые слои смысла. И вы погружаетесь вслед за автором все глубже и глубже, но так и не достигаете дна – оно лишь заманчиво мерцает для вас сквозь толщу прозрачной воды. Из многих крохотных деталей складывается цельная картина жизни Ла-Рошели на протяжении нескольких веков. Хотите, посмотрите на нее с высоты птичьего полета, хотите, наведите лупу на какое-нибудь отдельное событие, оба плана в книге существуют абсолютно равноправно. А ее язык! Прежде Декарта считали неплохим стилистом, и все же никогда и ничего он еще не писал так, как «Неофициальную историю». Многословие и некоторая напыщенность, свойственные его ранним вещам, здесь сменились языком живым, сочным, ясным. Впервые появился на этих страницах и его неподражаемый черноватый юмор, который всегда был присущ ему в жизни, но раньше не находил места в творчестве.

«Неофициальная история» написана с любовью. Впору задуматься, не был ли Фредерик в самом деле потомком всех этих гугенотов, монархомахов, знаменитых и безымянных поэтов, солдат и служителей Бога, которые превратили в крепость узкую полоску земли на побережье Бискайского залива, чтобы сражаться здесь за веру и свободу? О своей гордости за «малую родину» ученый сказал в полный голос и не побоялся показаться смешным. Самое же главное – он не побоялся написать провинциальную историю. Ла-Рошель и ее прошлое для него – сам по себе достойный изучения предмет, хоть и является частью истории Франции и Европы. С первой до последней страницы незримо ведут свой то лирически-задушевный, то едкий и ироничный диалог два человека, каждый из которых и есть сам профессор Декарт: уроженец Ла-Рошели и гражданин Европы, дотошный, пытливый и немного восторженный знаток местных древностей и энциклопедически образованный профессор Коллеж де Франс. Читать «Неофициальную историю Ла-Рошели» и «Историю моих идей» – наслаждение. Не знаю, как насчет других книг Фредерика Декарта, но эти две, несомненно, переживут наш век.

О Ла-Рошели он знал абсолютно все. Мэр то и дело просил его побыть гидом для каких-нибудь важных гостей города. Профессор Декарт состоял бессменным председателем общества охраны памятников местной старины и создал специальный благотворительный фонд, в который пожертвовал весь гонорар за первое издание «Неофициальной истории». Жизнь он вел очень деятельную – удивляюсь, как он везде успевал. Он был членом совета церковных старшин и летом, во время лицейских каникул, преподавал в воскресной школе. Его статьи по-прежнему выходили в парижских научных журналах, но он не гнушался время от времени написать что-нибудь для городской газеты и для «Курье де л’Уэст»…

Я не помню, чтобы он куда-то спешил или жаловался на нехватку времени. Фредерик оставался спокоен, нетороплив, у него всегда находилось несколько минут поговорить на ходу или зайти куда-нибудь выпить по стаканчику. Его часто видели в портовых кабачках – он брал бутылку вина, потом другую (наверное, отсюда пошли слухи об его алкоголизме), раскладывал на столике свои бумаги и сидел там до глубокой ночи, не обращая внимания на шум и пьяные песни матросов. Он тоже иногда уставал от одиночества.

Все в Ла-Рошели его знали, многие любили, но многие терпеть не могли. Он мало считался с общественным мнением и с власть предержащими. Если задевали дорогие ему принципы, ни перед кем не оставался в долгу. Напрасно было ждать от бывшего преподавателя Коллеж де Франс утонченной язвительности. Действовал он не шпагой, а дубинкой. Однажды помощник префекта, отвечающий за архитектуру, чтобы освободить в центре города площадку под строительство доходного дома, велел снести старинную водонапорную башню под предлогом, что она сама скоро обрушится. Общество, возглавляемое Декартом, потребовало независимой экспертизы. Чиновник согласился, но в ту же ночь башня рухнула. Можно было сколько угодно подозревать нечистое, доказательства найти не удалось: обломки убрали за два дня и сразу начали рыть котлован. Когда после этого чиновник как ни в чем не бывало предложил моему дяде провести совместную инспекцию состояния портовой церкви шестнадцатого века, профессор Декарт публично ответил ему: «Вести с вами общие дела – все равно что чистить зубы щеткой сифилитика».

В лицее Колиньи его метко прозвали Старый Фриц, а потом вслед за школярами так его стал называть весь город. Помню, как дядя только начал там преподавать. С ним я был недостаточно хорошо знаком (в восьмидесятые годы в Ла-Рошель он приезжал редко) и, конечно, умирал со страха. Я был очень посредственным учеником. Математика мне еще давалась, но в латинской грамматике я тонул, как теленок в Пуатевенских болотах, а сочинения писал едва ли не хуже всех. Как-то раз меня наказали – оставили в классе после уроков за то, что мой школьный недруг незаметно подлил мне масла в чернильницу, а я, сделав кляксу, тут же догадался, что это он, и прямо на уроке ударил его книгой по голове. О наказаниях у нас ставили в известность во время большой перемены. И как раз когда инспектор своим каркающим голосом объявил: «Ученик Декарт – за нанесение побоев товарищу посредством «Замогильных записок» Шатобриана – два часа без обеда!», по коридору мимо шел мой дядя. Я готов был провалиться под землю от стыда и закрыл глаза, а когда открыл, дядя стоял рядом со мной. С невозмутимым лицом он сказал: «Эх ты, шляпа! Кто же дерется «Замогильными записками»? Зайди ко мне после уроков, я дам тебе что-нибудь потолще, например, полное собрание проповедей Боссюэ».

Он повернулся и пошел, а мне сразу стало легче. Когда я томился после урока в пустом классе (совершенно пустом, без книги, без тетрадки, без клочка газеты или карандаша – смысл воспитательной меры заключался в том, чтобы оставить «преступника» в полном бездействии наедине с его совестью), в скважине тихонько повернули ключ, и на пороге показался Старый Фриц. Он заговорщически приложил палец к губам – «не выдавай!». Мы закрылись, сели подальше от дверей и заговорили сначала о каких-то пустяках. Потом перешли к французской литературе, на которой я оскандалился, и дядя рассказал мне о Шатобриане, потом о романтиках и эпохе Реставрации. За десять минут до надзирателя он ушел и снова закрыл меня снаружи. Когда меня освободили, мы вместе пошли домой, точнее, он проводил меня на улицу Лагранж, а сам отправился к себе в пансион. После нашего разговора я сам не заметил, как выучил заданное на дом длиннейшее стихотворение Виктора Гюго – его строки сами собой легли на подготовленные воображение и память.

Позже я узнал, что профессор Декарт опекал таким образом не только меня, но и других учеников. Чаще всего просовывал им под дверь книги из собственной библиотеки, карманного формата, чтобы легко было спрятать от надзирателя. Наказание бездельем он считал очень вредной глупостью.

…Конечно же, я его полюбил. Он был первым из взрослых, кто заговорил со мной как с другом. Мои родители все надежды возлагали на Бертрана (который в описываемые годы учился на медицинском факультете в Монпелье), я же считался ленивым и не очень способным мальчиком. Они были, конечно, правы, но отец умудрялся заставить меня из-за этого страдать, а дядя – никогда. Мне нравились его непедагогичные шутки, не смущала страсть к вину и арманьяку, не пугали приступы хандры. С ним можно было говорить обо всем. С одинаково непроницаемым видом дядя выслушивал любой вопрос, от «почему Бог один, а религий много» до «откуда берутся дети» (не смейтесь, профессор, в конце прошлого века у подростка было куда меньше возможностей узнать и о том, и о другом, чем теперь), и отвечал так же спокойно и обстоятельно. С ним было хорошо молчать. Его молчание было не гнетущим, а компанейским, дружелюбным. Самой симпатичной чертой дядиного характера я бы назвал терпимость, чуждую другим членам нашей семьи, кроме, может быть, матери. Выражение «я знаю ему (или ей) цену» он ненавидел и считал насквозь лживым. Он считал, что к каждому человеку нужно прикладывать его собственную мерку – если уж нельзя обойтись совсем без нее.

Помню такую сцену. Однажды мы с отцом пришли домой и услышали доносившийся с веранды дружный хохот. Там были дядя Фредерик и тетя Лотта, они пили сидр и вспоминали какой-то случай из детства, а вместе с ними смеялась моя мать. «Макс, – закричал отцу старший брат, – иди сюда, я рассказываю Клеми, как мы с Мюриэль подбросили мышь на подушку нашего деда Августа-Фридриха». Отец с тетей Лоттой опять был из-за чего-то в ссоре и не понимал, как дядя может общаться с ней. Он очень сухо поздоровался с сестрой-близнецом. Тетя сразу как-то погасла и заторопилась домой.

– Фред, я тебя не понимаю! – возвысил голос мой отец, едва за тетей захлопнулась калитка. – Она тебя предала. Публично от тебя отреклась. А ты ведешь себя с ней так, будто ничего не было и в помине.

– Она попросила прощения, и я ее простил. Что же еще?

– Прелестно! Так можно совершить любое преступление, а потом сказать «прости меня» – и все, снова чист? Она ведь не на мозоль тебе наступила. Ее три строчки в газете, может быть, стали тем камешком, который перетянул чашу весов. Присяжные решили, что раз уж родная сестра говорит такое, значит, ты виновен и ничего больше не нужно доказывать.

– Макс, давай не будем раскапывать могилы. Хватит. Я вполне допускаю, что у Лотты были причины так поступить.

– Ну-ну. Конечно. Первая – как бы ее жених-эльзасец Луи Эрцог не отказался породниться с семьей прусского шпиона. И вторая – как бы ее саму не посадили в тюрьму за такое родство.

– И что, это, по-твоему, не уважительные причины?

Отец вытаращил глаза.

– Ты шутишь? Неужели я должен тебе говорить, что порядочные люди ими не руководствуются? Вот я… ну ладно… вот ты, например, на ее месте сделал бы то, что сделала она?

– Не знаю… Право же, мне трудно представить себя на чьем-то месте, кроме своего собственного. Вероятно, нет. Но почему я должен осуждать Лотту за то, что она поступила по-своему, а не по-моему? Я и мои поступки – это что, абсолют? Кантовский нравственный императив? Ты вспомни о Петре, который трижды – трижды! – отрекся от Господа. А разве Господь после всего этого не вручил Петру ключи от рая?

– Демагог! – сказал сквозь зубы отец, а Фредерик расхохотался, как всякий раз, когда ему удавалось обставить в споре своего высоконравственного младшего брата.

…Когда я согласился написать эти воспоминания, профессор, я пообещал вам, что буду откровенен и правдив. До сих пор я ничего от вас не утаил. Но теперь почтительный сын во мне волей-неволей умолкает перед необходимостью рассказать об отношениях Фредерика и моей матери.

Ее воспоминания о проведенной вместе ночи накануне высылки Фредерика из Франции почти не оставляют у меня сомнений в том, что и после его возвращения они нечасто, но встречались. Возможности? Их при желании нетрудно было найти. Моя мать была из Лиможа, там остались ее родители, она нередко уезжала на день-два их навестить. Отец был занят на службе и слишком мало интересовался своей женой, чтобы проверять, действительно ли она ездит туда и как проводит там время. Но даже я помню, как он однажды проворчал что-то по поводу ее внезапно проснувшейся такой страстной привязанности к родителям. Доказательства? Сложно судить… После того как мой дядя расстался с Марцелией фон Гарденберг, молва не приписывала ему ни одного романа – а ведь он был тогда еще не старым человеком. Вернувшись в Ла-Рошель, он наотрез отказался поселиться в собственном доме рядом с братом и его семьей, и если первые десять лет он, как преподаватель, пользовался бесплатными апартаментами в лицейском пансионе и это как-то можно было понять, то и после выхода на пенсию он продолжал жить в своих неудобных комнатах, да еще и платить за них деньги. Мои родители неоднократно предлагали продать дом на улице Лагранж, а вырученные деньги разделить и купить два небольших дома или квартиры. Дядя отказывался говорить на эту тему: «Наш фамильный дом должен принадлежать Мишелю, он и я – единственные, для кого что-то значит вся эта сентиментальная дребедень».

Внешне все выглядело довольно невинно. Фредерик и моя мать вместе ходили на концерты, гуляли по набережной, встречались в кафе-кондитерских и в книжных лавках. Он приходил к нам на улицу Лагранж, отнимал у матери садовые ножницы и шел подстригать розы – все, связанное с землей и работой в саду, он очень любил, этого в пансионе ему больше всего недоставало. Я иногда наблюдал в послеобеденные часы, как они сидели в саду, и Фредерик рассказывал что-нибудь Клеми, одновременно подстригая, подвязывая или обрабатывая раствором от жуков и тли наши розы и глицинии, а она сидела в плетеном кресле в тени, занятая шитьем или перебирающая ягоды на варенье, и слушала его: не безучастно, а с какой-то улыбчивой внимательной готовностью согласиться или поспорить. Идиллическая сценка. Пару раз я даже видел, как мать входила в двери пансиона, где он жил, но не придал этому значения.

Вероятно, Фредерик был любовником моей матери. Хотя мне не очень приятно думать на эту тему, я отнюдь не шокирован. Я знаю, что он ее любил. Она и в пятьдесят лет осталась для него «милой Клеми». Насколько эгоистично, если не сказать бесчестно, поступил он в свое время с госпожой фон Гарденберг, настолько его отношение к моей матери было полно смирения и преданности. Вы, профессор, еще очень молоды. Вы, наверное, думаете, любовь – это клятвы у алтаря или шепот в летнюю ночь? Нет, мой друг, не только. Это – терпеть неудобства, вести в пожилом возрасте жизнь «вечного студента», отказывать себе в естественном и, в общем-то, давно заработанном праве уютно состариться в собственном доме среди привычных, знакомых с детских лет вещей, – и все ради того, чтобы не бросить тень на репутацию любимой. Это – отметать с каким-то свирепым упрямством намеки доброхотов, что о любви в его годы, конечно, нет и речи, но следовало бы найти хорошую скромную женщину, чтобы в старости не остаться одному (дядя отвечал, что надеется умереть до того, как у него появится необходимость в услугах сиделки). Это – перенести любовь к женщине на ее ребенка и заботиться о нем куда больше, чем о своем собственном (я говорю о себе и о своем кузене Фредди Мюррее; может быть, данное признание пятнает образ моего дяди гораздо сильнее, чем остальные доказательства его «аморальности», но так оно и есть). Это – изо всех сил скрывать от моей матери подступающую дряхлость и болезни, не из тщеславия, нет, просто не желая ее огорчить, и так до самого 1907 года, когда Фредерик уехал в Германию, чтобы оттуда уже не возвращаться.

Но я отвлекся. Вернусь в год 1893-й. В январе Фредерику исполнилось шестьдесят, а в мае в Ла-Рошель пришло письмо от Марцелии Эйнеман, в замужестве Мюррей. Она написала ему впервые за почти тринадцать лет и наконец призналась, что у него есть сын. Вот что ее к этому вынудило.

Брак ее оказался удачным. Джордж Мюррей женился на Марцелии, прекрасно зная об ее положении, более того, с большим трудом убедив ее принять его помощь. Фредди хотя и родился через семь месяцев после свадьбы, но не как незаконнорожденный Эйнеман, а как легальный Мюррей. Пока он был маленьким, все шло более или менее хорошо. У мужа Марцелии нашлось достаточно великодушия, чтобы принять ее ребенка не как чужую плоть и кровь, а просто как маленького человека. Все эти годы он старательно отгонял воспоминания о давнем сопернике, который обманул и бросил Марцелию, но именем которого она зачем-то назвала сына – вероятно, для того, чтобы он и дальше ей о себе напоминал. Со временем ревность немного утихла. Мюррей даже стал испытывать по отношению к Декарту своеобразную признательность – ведь если бы тот оказался порядочным человеком, Марцелия никогда не стала бы его женой. Но однажды Джордж не сдержался и после очередной выходки подрастающего сына (а точнее, после того, как тот верхом на стуле с гиканьем ворвался в комнату матери, которую уложил в постель приступ мигрени) бросил ему: «Ты весь в своего отца и точно так же, как он, думаешь только о себе».

Потом он многое бы отдал, чтобы вернуть эти слова назад. Поздно! Когда у Фредди прошел первый шок, он потребовал объяснить все о своем рождении и познакомить с настоящим отцом. Задачка не из легких – в викторианскую эпоху рассказать двенадцатилетнему мальчику о том, что его мать, до того как выйти замуж за джентльмена, имя которого она теперь носит, была каким-то странным и скандальным образом связана с другим мужчиной, в результате чего у нее родился ребенок: в романах, которые Фредди тайком брал из «взрослых» шкафов в библиотеке, это называлось «пасть». Его мать, стало быть, пала, она падшая женщина. А «он» – кто он, тот, от кого у Фредди половина крови? Чем больше мальчик об этом думал, тем меньше ему хотелось знакомиться с «ним», но тем сильнее разыгрывалось его любопытство. Он засыпал мать вопросами. Джордж Мюррей теперь ежедневно слышал в своем доме имя, которое уже надеялся навсегда забыть. Он понимал, что покоя в его семье не будет, и винил лишь себя. В порыве самобичевания он разузнал, где теперь живет и чем занимается профессор Декарт. Марцелия с обреченного согласия мужа написала очень осторожное письмо, смысл которого сводился к одному: хочет ли Фредерик увидеть своего сына?

Пока письмо шло в Ла-Рошель и супруги Мюррей ждали ответа, Фредди сам пожалел, что заварил эту кашу. От матери он узнал достаточно. Выводы сделал сам: итак, он незаконнорожденный, его отец не англичанин, а значит, не джентльмен, пусть он даже был во Франции известным ученым и написал несколько книг. Если об этом станет известно в колледже, над ним будут смеяться, дразнить иностранцем, а скорее всего, исключат – у них ведь заведение для детей джентльменов. И самое для него, Фредди, разумное – немедленно забыть о том, что он узнал… Но он продолжал стоять на своем с подлинно декартовским упрямством.

Мать купила ему «Историю Реформации» в английском переводе: Фредди вежливо полистал ее и отложил. Перевод был дурной, тяжелый, с образом неведомого отца эта книга никак не связывалась, а попросить купить какую-нибудь из книг Фредерика Декарта на французском мальчик не хотел: пусть мать не воображает, что ему это интересно!

Когда дядя получил письмо, мало сказать, что он был ошарашен. Он испытал хаос чувств – и досаду на Марцелию, и сожаление о несбывшемся счастье, от которого он сам отказался, и раскаяние, и стыд, и страх перед встречей с почти взрослым сыном, и желание немедленно его увидеть, и много что еще… Несколько дней он был сам не свой. Потом написал ответ Марцелии. У меня есть возможность привести вам его текст полностью. Письмо короткое, по стилю очень типичное для моего дяди:

«Глубокоуважаемая миссис Мюррей,
Если Вы действительно уверены, что так будет лучше и я нужен мальчику, я готов сделать все, что могу. Но не ждите от меня чудес. И постарайтесь уберечь Фредди от лишних разочарований.
Что касается нашей встречи, я приму Вас в Ла-Рошели или приеду в любой город по Вашему выбору. С почтением, Ф.Д.»

Они еще раз обменялись письмами, условившись, что в июле Марцелия, Фредди и приемная дочь Мюрреев Джоанна приедут в Ла-Рошель. Где-то за неделю до их появления дядя собрал нас всех – моих родителей и тетю Шарлотту с мужем и дочерью Флоранс – в доме на улице Лагранж и наконец рассказал нам о сыне и о том, что он скоро будет здесь вместе со своей матерью. Отец неодобрительно буркнул: «Мотылек!», тетя Лотта ахнула, а мы с кузиной Фло пришли в восторг оттого, что у нас есть еще один брат. Мать по обыкновению промолчала и улыбнулась – видимо, эта новость уже давно не была для нее новостью.

Само собой разумелось, что Фредди Мюррей будет принят в семье Декартов как полноправный сын и племянник. Больше беспокоила людская молва. Дядя заявил, что лично его репутацию пьяницы, сквернослова, да еще и не то тайного, не то явного пруссака уже ничто не испортит, но не хотел подвергать сына лишним унижениям. Поэтому он попросил нас об услышанном пока молчать.

Марцелия с детьми приехала, Фредди познакомился с отцом и провел у нас в Ла-Рошели целую неделю. Новые родственники приняли его очень сердечно, даже мой отец, который больше других думал о «сохранении лица». На Марцелию было приятно посмотреть. Фредерик был даже рад, что именно эта женщина – мать его сына. С моим дядей она держала себя без всякой неловкости или кокетства, по-дружести, как с добрым знакомым. В свои сорок восемь лет она была еще очень красива. И, по-видимому, почти счастлива.

Четырнадцатилетняя Джоанна, или Джонси, как звала ее мать, слишком задавалась, что, впрочем, простительно девочкам в этом возрасте. На улице она останавливалась у каждой витрины, требовала у матери то одно, то другое и надувала губки, если немедленно не получала веер, соломенную шляпку или обещание зайти примерить хоть что-нибудь. Марцелия переставала обращать на нее внимание, и тактика срабатывала – через час Джонси, успокоившись, бросала свои ужимки «юной леди», превращалась в нормальную девчонку и с визгом носилась наперегонки со своим братом по улицам старого города.

Фредди оттаял не сразу. Его худшие подозрения сбылись. Вместе с законным происхождением у него отняли его английского отца и подсунули какого-то немолодого иностранца с хромой ногой, который не умел играть в гольф, не интересовался скачками, говорил от волнения слишком мало и сбивчиво и все время теребил пуговицу жилета (в конце концов он оторвал ее, выбросил и принялся за следующую). Окружение – то есть мы – понравилось ему еще меньше. Толпа неизвестно кем приходящихся ему людей, большой, но старый и немодно обставленный дом, наконец, такой далекий от Лондона и такой по сравнению с ним крошечный провинциальный город… Неужели мать хочет сказать, что он, Фредди Мюррей, отныне имеет ко всему этому прямое отношение?!

И все-таки как бы ни был юнец разочарован и даже напуган, он почувствовал в своем отце главное – доброту. Джордж Мюррей безупречно вел себя с приемным сыном, однако между ними всегда был какой-то холодок. Фредди чувствовал, что к нему относятся не так, как к его сестре Джонси. Это была даже не прохладца, а какое-то застарелое и тщательно скрываемое кровное неприятие. Когда же мой дядя подал Фредди руку и на хорошем английском сказал что-то вроде «Здравствуй, тезка, меня зовут Фредерик Декарт, я рад, что ты приехал», – то вся его робость, как он потом вспоминал, мгновенно исчезла. Располагала сама дядина вызывающая нереспектабельность: потрепанный сюртук, вместо галстука на шее черная косынка, такая, как носят здешние крестьяне, загорелое лицо, руки со следами земли, выдающей любителя покопаться в саду (страсть, понятная маленькому англичанину). Облик сельского джентльмена был бы почти хрестоматийным, если б не его внимательные и немного грустные глаза. Фредди обнаружил, что этот человек ему нравится. Хотя он подавил свою предательскую симпатию и невежливо отвернулся, сделав вид, что рассматривает чайку на телеграфном столбе.

Но первый шаг удался. В тот день кузен больше изображал неприязнь. Когда все сели за стол и начали светскую беседу, которая, к великому на этот раз нашему облегчению, стараниями мужа тети Лотты Луи Эрцога быстро свернула на политику и войну, мальчик ревниво следил за Фредериком, ожидая какого-нибудь знака, пароля, вроде того, что в не вышедшей тогда еще «Книге джунглей» Редьярда Киплинга: «Мы одной крови – ты и я». Он понял: в разгар ужина подмигнул сыну и показал глазами на дверь. Они выбрались из-за стола и куда-то ушли. Все остальные сделали вид, что ничего не заметили. Вернулись в сумерках, когда Марцелия с дочерью уже ушли в отель. Мать приготовила дома на всякий случай две комнаты. Вопреки всегдашнему дядя не стал упрямиться. Они с Фредди остались у нас ночевать и, по-моему, проболтали до рассвета.

Потом дети с матерью уехали назад, в Лондон. Фредди стал переписываться с отцом (эта переписка не прекращалась до самой его смерти) и бывать у нас на каникулах. Джордж Мюррей дал на это согласие при одном условии: пока Фредди носит его фамилию, никогда, ни при каких обстоятельствах в Англии он и его отец видеться не должны. Марцелия уже тринадцатый год несла бремя своей признательности человеку, который когда-то спас ее честь и будущее ее любимого сына, на многие вещи она теперь смотрела иначе, и требование мужа ей тоже показалось правильным.

Профессор, не ждите от меня мелодрам. Редкие и недолгие встречи отца и сына, свойство человеческой, а тем более детской памяти забывать тех, кто не мелькает все время перед глазами, ревность и ненависть Мюррея к «этому типу», как он говорил о Декарте и даже не пытался это скрыть, – были причинами сложных отношений двух Фредериков. Мой дядя, который долгие периоды своей жизни был школьным учителем и умел справляться с толпой сорванцов, с родным сыном почти не имел успеха. Редкие периоды их полной душевной близости сменялись охлаждением и отчуждением. Уже когда Фредди освоился с нами и мои родители стали для него «дядей Максом» и «тетей Клеми», со своим отцом он по-прежнему очень долго обходился местоимениями (потом все-таки придумал, как не обидеть ни его, ни Джорджа Мюррея, и начал звать одного «папа Фред», а второго «папа Джордж»).

Дядя тоже так до конца и не осознал, что у него есть сын, и относился к нему как к еще одному племяннику – любил, заботился по мере сил, но избегал родительской ответственности. Он слишком хорошо понимал, что не имеет на сына никаких прав, но того обижало, как легко он с этим положением согласился. Фредерика мало беспокоили отношения в семье Мюрреев. Одно время Фредди постоянно ссорился с Марцелией и Джорджем и хотел, чтобы отец взял его к себе. Тот не стал даже это обсуждать, сказав: «Подумай о матери. Она ни в чем перед тобой не виновата». Кузен, переживавший тяготы переходного возраста, вспылил и заявил, что отец дважды от него отказался, первый раз до его рождения, а второй сейчас, и этого он никогда ему не простит.

Да, нелегко оказалось сладить с этим мальчишкой. Дяде пришлось проплыть между Сциллой и Харибдой: с одной стороны, он должен был не афишировать факт своего «незаконного» отцовства, потому что это повредило бы мальчику, если бы слухи дошли до общих английских знакомых, а с другой стороны, он не мог отвечать уклончиво на вопросы знакомых «Кто это такой?», ведь тогда Фредди решил бы, что отец его стыдится. Я не хочу сказать, что у кузена к дяде претензий было больше, чем любви, но им было очень трудно, и именно мудрость и терпимость дяди Фредерика помогала поддерживать хрупкий мир.

Эти двое были очень похожи внешне – такими стойкими оказались гены Картенов. (Замечу здесь, что мой собственный внук Жан, названный в честь пастора Иоганна Картена, поражает меня сходством со своим прапрадедом, от которого его отделяет больше века.) А по сути они были слишком разными людьми. Старый Фриц, аскет и бессеребренник, занятый лишь творчеством, рассеянный, одевающийся кое-как (в Ла-Рошели он не купил ни одного нового костюма и донашивал оставшиеся с профессорских времен, но, поскольку с годами он почти не изменился, сидели они на нем хорошо), с шевелюрой седеющих волос, которые он забывал вовремя стричь, бескомпромиссный, пьющий, невоздержанный на язык. И «молодой Фриц» – учтивый, изящный лондонский денди, лучший студент Королевской академии живописи, скульптуры и архитектуры, который начинал как живописец, но быстро сделал выбор между этим неизвестно что сулящим путем и накатанной дорогой способного архитектора. Он действительно был талантлив, как и его дед со стороны матери, архитектор Клаус Эйнеман. Фредди Мюррей рано снискал известность и умело распорядился не заставившими себя ждать деньгами и связями. В юности у него был роман с художницей-француженкой Камиллой Дюкре, которую очень одобрял мой дядя, однако потом Фредди с ней расстался и женился на англичанке, девушке из знатной семьи. Фредерик-старший, хоть и не без усилий, принимал сына таким, как есть. Зато по-настоящему родными друг другу они не стали.

Только раз, в «золотой век» их дружбы, когда Фредди было лет четырнадцать, он как-то спросил, почему он Мюррей, а не Декарт. Вопрос был серьезный. Фредерик решил это обсудить с Джорджем Мюрреем. Он был готов хоть завтра официально признать себя отцом Фредди. Мюррей не позволил: во-первых, эта процедура потребовала бы подписи Марцелии под унизительным признанием, а во-вторых, назвать Фредди внебрачным ребенком значило поставить его будущее под удар. Нельзя было дать ему фамилию настоящего отца и избежать при этом клейма «незаконнорожденный». Мюррей, однако, оценил тактичность Декарта и стал относиться к нему чуть любезнее. Было решено, что до совершеннолетия Фредди останется Мюрреем, а потом сам выберет, под какой фамилией он вступит во взрослую жизнь. Больше на эту тему Фредди никогда не заговаривал.

И все же, несмотря на обиды и недоразумения, этим двоим было друг с другом интересно. Чего стоит даже их переписка – кузен показывал мне письма отца, которые всю жизнь бережно хранил. С некоторых я снял копии.

«Дорогой мой мальчик, – писал Фредерик своему уже взрослому сыну-архитектору, – когда-то ты говорил, что читаешь мои письма со словарем. А теперь пришла моя очередь листать учебник архитектуры, который ты забыл здесь в прошлый приезд. Кое-как я разобрался в твоих синусах и интегралах. Насколько я понял, твоя идея спроектировать этот мост на наклонных опорах очень перспективная…»

«Не спрашивай меня, что я думаю о Камилле. Мне показалось, ты ей искренне интересен. А почему ты сомневаешься? Потому что она не трещала об этом? Мне нравятся женщины, которые говорят мало. Болтливость бывает невыносима, а молчание может прикрывать скудость ума. Немногословие – золотая середина. Цени ум и сдержанность, они встречаются одновременно не так часто, как бы того хотелось».

«Ты говоришь, что запутался в попытках определить, кто ты такой. Помню, когда мы с тобой были едва знакомы, ты взволнованно спросил: «Раз мама немка и ты немец, значит, я тоже немец. А как я могу быть немцем, если я англичанин и хочу быть англичанином?» Ну так сейчас я могу тебе ответить. Ты останешься англичанином, если будешь служить своей стране. Примирись с тем, что не все люди рождаются цельными натурами, не у всех Blut
пребывает в полном согласии с Boden. Я сам не забывал, что я немец, и всегда находились люди, готовые мне об этом напомнить. Но даже для своих недоброжелателей я оставался французским историком».

автор Ирина Шаманаева (Frederike)

авторский сайт

О-о-о Гексли. Самый веселый из серьезных!

Итак, в Вашей жизни не хватает солнечного зайчика? Или Вы чувствуете, что все, что Вас окружает, слишком предсказуемо? Или, возможно, хочется найти собеседника, взрывающего Ваше уже сложившееся мнение о людях ярким звоном соприкосновения двух кубков при питье на брудершафт? Значит, настало время обратить свой взор на Рыцаря Кубков, ИЭЭ, Гексли, Психолога или Журналиста…

Интуиция невозможностей.

ЧИ

– А давайте все друг с другом поделимся! Васька колбасой, Иван пол-литрой, Петька огурцами!
– А ты чем поделишься?
– А я поделился идеей!

Я могу сказать: приятен мне человек или нет сразу же, затем можно оценить его соц.статус там, искренность.. по каким-то поведенчиским вещам. Обычно качества человека лежат на поверхности.. просто изначально рождается ощущение само собой, а вот конкретные примеры проявления качеств приходят со временем. © Blondi

ГекслиХоть и ведущий себя по рыцарски, Гексли, зачастую смотрит на мир с оттенками отрицательного, это тот, кто провожает утраченные мечты и нереализованные возможности. Увидеть – не значит обрести. В отличие от Дон Кихота, которого просто гонит на новый шанс, Гексли старается избежать убыточных ходов. Все, что не делается, то к лучшему. Если Вам отрезало палец, то радуйтесь, что не голову. И Гексли действительно, умеют радоваться и делиться радостью. Это из их вымысла была та бабка, что по коробу поскребла, по сусекам помела, и нашла муки на новый колобок и завязку сюжета на новую сказку. Гексли – мастер находить невозможности, нереальности, в которые мало кто, да и сам Гексли-то не особенно в силу природного негативизма верит, и поэтому никогда никому не навязывает. Как всякий рыцарь, Гексли идет на свет далекой звезды или за образ прекрасной дамы или за идею, но не забывая при этом наполнять кубки и радоваться жизни! И что за чудо случится, если вдруг кто-нибудь пойдет и найдет в той идее способ практического ее применения. А веселье среднестатистического Гексли состоит в том, что он еще умудряется использовать свою интуицию, чтоб таких людей находить. Даже в самом скудном и стандартизированном окружении. Гексли имеет нюх на все, что имеет отклонение от средней линии. На гениев. На дураков. И умудряется понимать мотивацию и тех и других, с гениями ему интересно, с дураками можно прикалываться. Это не означает, что Гексли становится своим дураку или гению, просто он пытается вытянуть на поверхность самую суть явления гениальности или придури. А у нас спокон веков нет суда на дураков. А что случается с дураками в русских сказках? По мановению случая раз –и они, использовав свои латентные, никем не замеченные возможности, и попадают в дамки. Так вот, интуиция невозможностей Гексли – катализатор процесса. Не бойтесь выглядеть рядом с Гексли не таким, как все, тем паче, что это бесполезно. Интуита не прельстишь увы, речами, интуиту душу раскрывают.

Этики в отношениях.

БЭ

Как иметь идеальные отношения – пять правил для женщин:
1. Важно иметь мужчину, который помогает дома, убирает, иногда готовит и имеет работу.
2. Важно иметь мужчину, у которого есть чувство юмора.
3. Важно иметь мужчину, которому можно доверять и который вас не обманет.
4. Важно иметь мужчину, с которым хорошо в постели и которому вы нравитесь.
5. Очень, очень важно, чтобы все эти 4 мужика не знали друг друга…


Отношение к жизни, как к уроку не значит отношение к ней как к постоянному экзамену? скорее, как к возможности научиться, понять. Из этой картины следует следующее: невозможно человеку вложить свой ум и свое понимание, и если ему необходимо пройти этот урок, ты хоть убейся об стену, хоть связывай его, хоть на голове стой, а он все равно пройдет его. И это особенно грустно с близкими людьми, когда видишь, что человеку предстоит «удар лбом об стену» то говори ему не говори, что дверь рядом, он все равно будет идти к своему уроку и в моих силах только отсрочить соприкосновение лба с твердой поверхностью, но смысла в этом нет, потому как чем дольше оттягиваешь резинку, тем сильнее удар. И именно благодаря этому пониманию становится очень просто «отпускать» ситуацию и людей в нее.. уже не требуешь от человека невозможного и принимаешь его таким каков он есть.. Но все равно вздыхаешь иногда о невозможности уберечь..© irrashine

Творческая функция среднестатистического Гексли имеет знак плюс.00288340 Это говорит о многом. Рыцарь кубков, прощупав своей интуицией невозможности свое окружение,  старается избегать неприятных или убыточных, изматывающих отношений. Гексли изобретателен и находчив в всем, что касается симпатий и антипатий. Манипуляторная, гибкая этика аристократично охватывает свой круг нашего рыцаря без страха и упрека и вынуждает этот круг строить свой мир без злобы и затаенных недомолвок за спиной ветреного экспансивного экстраверта, уже помчавшегося далее вперед снова и снова создавать и миры и отношения в этих новых мирах. Ни одного из рыцарей социона не удержать на месте, и Гесли – не исключение, но если за Доном, умчавшемся воевать с очередной ветряной мельницей, остается шлейф досады, но Гексли обязательно оставит вас с осознанием, что так будет лучше, и наполнив свой кубок, ожидайте возврата суетного самого веселого из серьезных, своего рыцаря к своему очагу с новыми историями о людях, о королях и капусте, о морже и устрицах, об отношениях и связях между людьми и мирами. Но в силу своей положительности, эта нежнейше белая этика – только для своих.

Сенсорика волевая хилая

ЧС

Решил выяснить, кто кого, и поставил включенный утюг в морозилку. Утюг расплавил пластик, расплавленный пластик намертво склеил утюг. Ничья?

Ещё как наорать могу. И заставить. Специальным таким очень строгим тоном. И взглядом. Но ощущение при этом, что я как воздушный шарик. Или мыльный пузырь. Боюсь сорваться и показать свою слабость…© Алёнка

деФюнесА вот тут та самая сила, которая в слабости. Или скорее, Гексли с точки зрения своей ролевой часто склоне считать себя полномощносильным и способным гору сдвинуть мощным ударом кулака, найти б еще то место, в которое стукнуть. Гексли с волевой сенсорикой отрицательного знака часто бывают ой-ой какими задирами. А так как их интуиция невозможностей тут подставляет им подножку, склонны еще и недооценивать волевой потенциал оппонента. Хотя, если «честь твоя задета», Гексли может влезть в разборки и имея четкое представление, что противник могущественнее и способен скрутить Гексли, но иначе не был бы он рыцарем, как можно отмалчиваться в сторонке, когда можно остановить противника пусть даже негативным отношением общества к нему, когда он силой справится с рыцарем кубков. Что становилось с теми, кто нечестным образом уничтожал благородных рыцарей? Их проклинали современники. Кому это надо? Впрочем, часто Гексли может и не отметить давления на себя — копье, прицельно пущенное в Гексли, достигнет места, где он должен был бы быть, если б в последний момент не поменял круто свои планы в помощи другому ближнему. Но опять же, оценка волевой мощи противника, вызываемого на поединок, хилая. Ведь часто если человек молчит, это вовсе не от того, что ему нечего сказать. Хотя при виде скачущего вокруг себя и машущего кулаками Гексли, супротивник может оторопеть поначалу. Но.. увы и ах, тут тоже пошло веселье! Волевая сенсорика Гексли выглядит так: вскочил, кулаками помахал, а чего хотел до общественности донести, так никто и не понял. Если Гексли говорит: как выскочу, как выпрыгну, полетят клочки по закоулочкам, — это мало кого испугает. Если во всем остальном Гексли выглядит то милым, то серьезным, и уж умеет пользоваться своей привлекательностью, то при пускании кулаков в ход, Гексли выглядит не более, чем шутом гороховым. Достаточно опытные Гексли знают об этой своей особенности, клоуном на потребу хохочущей публике быть не любят, и захватническую волевую сенсорику не используют, зачем, ведь есть этика отношений со знаком плюс и интуиция – найти человека, который сможет применить свои неплохие волевые данные так, как это нужно Гексли.По ролевой всегда свойственно недолелывать или переделывать. Недодел Гексли – это клоунада в стиле Луи Финнеса из «Замороженного». Передел – это Гексли за спиной волевого сенсорика, которому он в уши дует различными возможными привлекательностями того, что будет, если они оба тут всех уроют. Но все-таки хорошо, что Гексли не из решительных ТИМов!

Логично ли не быть аналитичным?

БЛ

Я думаю, что секс лучше, чем логика, но не могу доказать это.

Все люди живут по одним принципам, но по-разному их нарушают.

Мне не очень нравится это определение, а другие общепринятые лень искать. Логичным быть интересно © Blondi

Точка наименьшего сопротивления Гексли в том, что вот ему для Любимовчего-то обязательно нужно понять причинно-следственные связи! Но с пониманием у его проблемы. Например, Наполеон, сосед Гексли по болевой логике, никогда причинно-следственными связями не загоняется, а чего, если можно прекрасно продвинуться, нарушив эти причинно-следственные, ядрЁна морфЁма!  Гексли интуицией чувствует, что должно получиться, но тут ситуация: видит око, да зуб неймет, и Гексли раздражается, требует объяснений, пролистывает кучу литературы, и все равно видит конечный результат, а не построение ступенек к его приходу. А это неприятно, когда учитель уверен, что ты подглядел ответ в конце задачника, а ты реально сам к нему пришел, но ты сам не можешь даже себе объяснить, как!

Активационная деловая.

ЧЛ

Лень – это когда видишь необходимость что-то делать, но не хочется, а влом – это когда что-то хочется, но не видишь необходимости это делать.

Несерьезно отношусь — к работе (хотя работу выполняю качественно, но все чаще ленюсь), обязательствам несерьезно (хотя иногда ругаю себя за это). Больше не знаю, к чему несерьезно. Как-то специально не задумывался.
Да и глупое какое-то слово «сер
ьезно». Что под ним понимать? © Nii-chan

РасселВ отличие от соседа-квазитождика, рыцаря посоха, рыцаря кубков деловой колбасой вряд ли кто догадается назвать. Во-первых, активационно процессуальная логика у Гексли сугубо отрицательная: покажите, как сделать, а уж я-то сделаю, знать бы только как, тем паче, что результат-то как на ладони, интуит видит. Более трех предметов в руках приводят к процессуальной катастрофе – как ими пользоваться? Последовательно? Или всеми сразу? И это при том, что всякая помощь по действительно важным практическим проблемам всегда воспринимается Гексли с благодарностью. Во-вторых, Гексли очень нужно знать, что он кому-то нужен. Чтоб его экспансивная энергия, которая часто растрачивается впустую, хоть чуточку подвигла хоть кого-нибудь на дела великие и необыкновенные. Отрицательная интуиция соскребает шансы по сусекам, отрицательная деловая логика ищет реализации хоть пренебрежимо малой возможности!

Белые шарики пломбира белой сенсорики.

БС

Хоть изредка я привстаю с диеты!

Я в институте ещё сорвала спину и она у меня почти постоянно ноет и немеет наполовину. Тогда мне подруга-Дюмка очень грамотным массажем на насколько лет всё это дело вылечила. Потом после… ну не важно чего, всё снова началось, и «последний» тоже очень грамотно всё это дело массажировал и проходило хоть и ненадолго. А месяца три назад всё по-новой началось. Самое паршивое что эту же спину себе ну не как сама не помассируешь. Меня обуяла как-то злость на собственное тело и я с ним по-деловому поговорила.
Речь моя была примерно такая : » Детк… ты можешь так болеть и ныть сколько угодно всё равно тебе помочь некому и ещё долго будет некому помочь, так что ной себе сколько влезет- мне уже по-барабану всё. И вообще у тебя совесть есть??? Мы тут с тобой в состоянии войны, депрессухи, разрухи и на осадном положении, а я тебя несмотря ни на что кормлю… ну стараюсь же… пою, мою каждый день вкусностями. А ты??? А за что??? Так что не зли меня пожалста а то есть перестану- я ж могу запросто ты знаешь или ещё круче- на бессолевую диету посажу.»
и что самое странное — помогло!!! Т.е она канеш побаливает…. но так… терпимо- как тихо поскуливающая собачка
. © Gisha

Сомнабуличное принимание заботы. До беззащитности, до слабости, Ростроповичдо признания привязанности – слабая одномерная положительная белая сенсорика Гексли. Постоянное иррациональное желание что-то изменить в себе или в своем окружении. Перепробовать все диеты и ни одной не придерживаться. Попробовать приготовить кушанье по какому-нибудь экзотическому рецепту, и, отвлекшись на телефонный звонок или гудок аськи, намертво забыть об этой изысканной еде и не довести до конца. Аудио-, видео-, кинестетическая инфрормация бесперебойно внимается.. и вынимается. По сенсорике ощущений у Гексли как раз то, что можно описать состоянием «в одно ухо влетело, в другое – вылетело». Гексли помнит, как понравилось, а как не понравилось, но хоть дай в лоб рыцарю кубков хоть кубком самого изысканного бужоле, ни в жисть не вспомнит, как он этого добился-то, что понравилось! Или что делать не надо, чтоб снова не обжечься. Ассоциации «нравится» могут быть с обстановкой, с человеком, со случаем, с причиной, но никак не с последовательностью действий. Поэтому Гексли нравится возвращаться к теми, с кем когда-то что-то понравилось. Авось, и дальше удивят чем-нибудь хорошеньким! А так вообще рыцарь кубков носится по миру, исследуя все новые и новые ощущения.

И времени ограничение свобод.

БИ

Не принимайте жизнь всерьез – это временное явление!

В историю трудно войти, но как легко вляпаться!


Если только что-то неприятное надвигается… в воздухе сгущается… и то не очень отчетливо. Отношения могу прогнозировать. Почти сразу вижу подходят ли люди друг другу. А прогнозировать…… да, реально. Я таких людей знаю. Это тоже способность.
Но лучше не прогнозировать, а верить в себя и доверять другим.© Елена Заманская

Бернард ШоуОграничительная интуиция времени у Гексли того же знака и мерности, что и у Джека Лондона, но рыцарь кубков не любит ограничений, а временные рамки, которые помогают Джеку составлять рационально продуманные тактики и стратегии поведения, Гексли душат или подгоняют. С одной стороны, Гексли не любит ждать, и здесь и сейчас ринется узнать, а что там за шанс ждет его за поворотом. Гексли вообще легок на подъем. С другой стороны, если временной интервал выбран слишком расплывчато, то Гексли просто забудет о том, что хотел, собственно, сделать и в какие сроки, Гексли запросто отказаться от задуманного. Часто просто запал пропадает. Никогда не знаешь, сделает что Гексли «прям щас!» или отложит до лучших времен, или вообще игнорирует, как несущественное.

Эмоции – они демонстративны!

ЧЭ

Люблю без памяти…без памяти… кого?…

Опомнись, милый, мы уже женаты!

Внутренняя энергия чувствуется. В этих людях магнит как будто, который притягивает. И люди чувствуют это притяжение. Они не могут его не чувствоватьПятачёк

Сильнейшая подсознательная эмоциональность в соционе – этика Ярмольникэмоций Гексли имеет размерность и знак тот же, что и у Гюго, а это избегание отрицательных эмоций, защита окружения от всего, что может расстроить, обезнадежить. Гесли подсознательно отслеживает нарастание вокруг себя эмоционального напряжения, и , как партизан из окружения, уводит своих от грозовой тучи набухающего конфликта – ребята, давайте жить дружно. Не напрямую, интуит, самый веселый из серьезных, найдет способ перевести в шутку сегодня то, что вчера казалось драмой, а завтра будет казаться безобидным инцидентом. Гексли неосознанно играется своими эмоциями, что до чужих — он их отмечает, но не фиксирует, сегодня одно, завтра другое, поэтому сознательно ради того, чтоб выпустить пар, на конфликт Гексли не пойдет. Но если паллиативные меры плюсовой этики отношений не приводят к должному результату, Гексли взрывается, и эмоции в данном случае являются аппаратом хирургического вмешательства — вскрыть нарыв, выяснить, что к этому привело, и более к этому не возвращаться. Еще рыцарь кубков у нас к тому же эмотивист – первое впечатление о страстях всегда сильнее последующего, и что чувствуешь, то и истина в последней инстанции в последний момент, и не смотря на это, всегда, даже в самой большой обиде или на вершине самой офигительной радости он прекрасно осознает, что все проходит и это пройдет и не позволяет эмоциям рулить своими поступками.

___________________________________________________________

Теперь о порядке заведения Гексли. При всей своей неупорядоченности, Гексли нужен хоть какой-то минимальный порядок, поэтому он будет там, где порядок уже есть, но порядку не придается никакого значение. Оптимальный вариант – магия. Помахайте волшебной палочкой, создайте комфортную обстановку, вот и рыцарь кубков придет высушить промокший в странствиях плащ около камина.  Связывать иррационала обязанностями – только время терять, но, можете быть спокойны, с тем, с кем Гексли связывают доверительные отношения, он сам выпишет себе квоту на права и продекларирует обязанности, свои, для себя и перед вами. Поскольку доверительные отношения не стоятся на пустом месте. А свято место пусто не бывает. А вообще, надо, чтоб было как в песне: А вокруг такая тишина. Что вовек не снилась нам. И за этой тишиной как за стеной хватит места нам с тобой. Увидеть мир глазами Гексли. Увидеть все упущенные возможности, и порадоваться тому, что удалось взять для себя лично. Вместе с Гексли. И этого хватит всерьез и надолго.

Цена успеха

«Ус­пех раз­ру­шил мно­го жиз­ней.» Бенд­жа­мин Франк­лин, один из отцов-основателей американского государства.

Жиз­нен­ный ус­пех в иу­део-хри­сти­ан­ской ци­ви­ли­за­ции вос­при­ни­мал­ся че­рез оп­ре­де­ле­ние в Биб­лии -че­ло­век по­стро­ив­ший дом, вы­рас­тив­ший в нем де­тей, по­са­див­ший де­ре­во рядом с домом, про­жил свою жизнь не зря. В те­че­нии ве­ков се­мья бы­ла эпи­цен­тром жиз­ни ка­ж­до­го и лич­ный ус­пех вы­ра­жал­ся в ней и че­рез нее. С по­яв­ле­ни­ем ин­ду­ст­ри­аль­но­го, мас­со­во­го об­ще­ст­ва се­мей­ная ячей­ка пре­вра­ти­лась лишь в од­ну из со­став­ляю­щих жизни отдельного человека, боль­шая же ее часть стала про­хо­ди­ть в мно­го­об­раз­ных от­но­ше­ни­ях со всем об­ще­ст­вом в це­лом, оценивающим жизненный успех в других категориях.
В Ев­ро­пе кри­те­ри­ем ус­пе­ха ста­ли лич­ные дос­ти­же­ния, цен­ные для го­су­дар­ст­ва, на­ции и про­фес­сио­наль­но­го кру­га. В Со­еди­нен­ных Шта­тах, где эко­но­ми­ка фор­ми­ру­ет все об­ще­ст­вен­ные цен­но­сти, дос­ти­же­ния в биз­не­се, нау­ке, куль­ту­ре, ис­кус­ст­ве, спор­те, в лю­бой про­фес­сио­наль­ной сфе­ре, ус­пех оп­ре­де­ля­ет­ся ко­ли­че­ст­вен­но — сум­мой де­неж­но­го при­за. Циф­ра при­за не аб­ст­рак­ция — это кон­крет­ная оцен­ка важ­но­сти для об­ще­ст­ва дея­тель­но­сти ка­ж­до­го от­дель­но­го ин­ди­ви­да.
Что в этой системе отсчета оз­на­ча­ет ус­пех? Это ко­гда кто-то дос­ти­га­ет вер­шин, а кто-то ос­та­ет­ся вни­зу. Че­ло­век чув­ст­ву­ет се­бя ус­пеш­ным, толь­ко ко­гда ря­дом есть про­иг­рав­шие. Он чув­ст­ву­ет се­бя ус­пеш­ным ко­гда боль­шин­ст­во не до­би­лись то­го, че­го смог до­бить­ся он. Ус­пех пред­по­ла­га­ет ог­ром­ный раз­рыв ме­ж­ду сред­ни­ми дос­ти­же­ния­ми и дос­ти­же­ния­ми уни­каль­ны­ми. Толь­ко пры­жок че­рез ги­гант­скую пропасть ме­ж­ду бед­но­стью и бо­гат­ст­вом, «from rugs to riches», да­ет ощу­ще­ние жиз­нен­но­го ус­пе­ха. Пропасть настолько широка, что те, кто су­мел ее преодолеть, ста­но­вят­ся на­цио­наль­ны­ми ге­роя­ми.
Ус­пех — это день­ги и власть. Но для че­го нуж­ны день­ги и власть? Они нуж­ны что­бы иметь боль­ше де­нег и еще боль­ше вла­сти. Ко­гда бо­рец за ус­пех до­би­ва­ет­ся бо­гат­ст­ва, он не мо­жет ос­та­но­вить­ся на дос­тиг­ну­том, не толь­ко по­то­му что быть еще бо­га­че не­об­хо­ди­мо для са­мо­ут­вер­жде­ния, а по­то­му, что дру­гих жиз­нен­ных це­лей, кро­ме этой, эко­но­ми­че­ское об­ще­ст­во не пре­дос­тав­ля­ет.
успех2План­ка ус­пе­ха вы­со­ка, и для боль­шин­ст­ва не­дос­ти­жи­ма, что де­ла­ет жизнь мно­гих не­пе­ре­но­си­мой. Боль­шин­ст­во жи­вет в со­стоя­нии «мол­ча­ли­во­го от­чая­ния», об­ви­няя се­бя, свои че­ло­ве­че­ские ка­че­ст­ва, не­со­от­вет­ст­вую­щие тре­бо­ва­ни­ям ус­пе­ха. Чув­ст­во лич­ной ви­ны осо­бен­но тя­же­ло пе­ре­жи­ва­ет­ся бед­ня­ка­ми, и при­во­дит мно­гих к пол­ной де­мо­ра­ли­за­ции.
В 60-ые го­ды пре­зи­дент Лин­дон Джон­сон объ­я­вил «Вой­ну Бед­но­сти» — это бы­ла раз­ветв­лен­ная сеть по­мо­щи бед­ня­кам, но ни од­на из про­грамм — Job Force, Youth Corps, Project Head Start, Community Action, не смог­ла дос­тичь по­став­лен­ной це­ли. Не­смот­ря на сот­ни мил­ли­ар­дов, ис­т­ра­чен­ных на про­грам­мы по­мо­щи, бед­ня­ки про­дол­жа­ют со­став­лять 20% на­се­ле­ния стра­ны. Борь­ба с бед­но­стью бы­ла из­на­чаль­но об­ре­че­на, так как не за­тра­ги­ва­ла фун­да­мен­таль­ную ос­но­ву сис­те­мы, по­стро­ен­ной на лич­ном ус­пе­хе, ко­то­рая соз­да­ет два клас­са, по­бе­ди­те­лей и по­бе­ж­ден­ных.
успех1Все хо­тят под­нять­ся на­верх со­ци­аль­ной пи­ра­ми­ды. Но, для то­го что­бы су­ще­ст­во­вал ост­рый верх пи­ра­ми­ды, у нее дол­жен быть ши­ро­кий фун­да­мент, и этот фун­да­мент со­став­ля­ют не­удач­ни­ки. Бла­го­да­ря им и су­ще­ст­ву­ет верх. И, сле­до­ва­тель­но, рез­кое эко­но­ми­че­ское не­ра­вен­ст­во за­ло­же­но в са­мой при­ро­де об­ще­ст­ва, по­стро­ен­но­го на идее ус­пе­ха.
Уро­вень эко­но­ми­че­ской ди­на­ми­ки об­ще­ст­ва за­ви­сит, как в элек­три­че­ст­ве, от раз­ни­цы на по­лю­сах, плю­се и ми­ну­се, чем боль­ше раз­ни­ца на­пря­же­ний, тем ин­тен­сив­нее по­ток элек­тро­нов. И аме­ри­кан­ская эко­но­ми­ка на­столь­ко про­дук­тив­на, по­то­му что раз­рыв ме­ж­ду по­лю­сом бед­но­сти и по­лю­сом бо­гат­ст­ва здесь боль­ше, чем в лю­бой стра­не ми­ра.
«Бед­ность и бо­гат­ст­во — это то по­ле вы­со­ко­го на­пря­же­ния, в ко­то­рое по­па­да­ет че­ло­век, и оно за­став­ля­ет его стре­мить­ся вверх, по до­ро­ге вра­щая ко­ле­са это­го об­ще­ст­ва. Об­ще­ст­во спе­ци­аль­но об­нов­ля­ет ие­рар­хию цен­но­стей, что­бы че­ло­век все­гда чув­ст­во­вал се­бя чем-то не­удов­ле­тво­рен­ным, что­бы все вре­мя стре­мил­ся наверх.» По­ли­ти­че­ский обо­зре­ва­тель и ис­то­рик Джон Гэл­брайт.
За стo лет до Гэлбрайта об этом же писал То­к­виль, — «В Аме­ри­ке я ви­дел сво­бод­ных и об­ра­зо­ван­ных лю­дей, жи­ву­щих в са­мых сча­ст­ли­вых ус­ло­ви­ях, ко­то­рые мо­жет пре­дос­та­вить этот мир. И, в то же вре­мя, ви­дел лю­дей на­столь­ко оза­бо­чен­ных, смер­тель­но серь­ез­ных и час­то по­дав­лен­ных, да­же в то вре­мя ко­гда они раз­вле­ка­ют­ся. Стран­но ви­деть ли­хо­ра­доч­ность, с ко­то­рой они стро­ят свое бла­го­сос­тоя­ние, и на­блю­дать, как их по­сто­ян­но гло­жет страх, что они вы­бра­ли не са­мую ко­рот­кую до­ро­гу к ус­пе­ху. Они по­сто­ян­но спе­шат, их серд­ца пе­ре­пол­не­ны толь­ко од­ним чув­ст­вом, до­бить­ся еще боль­ше­го.»
Ис­поль­зуя ес­те­ст­вен­ное же­ла­ние лю­дей сде­лать свою жизнь ма­те­ри­аль­но бо­га­че, об­ще­ст­во ста­вит все по­вы­шаю­щие­ся тре­бо­ва­ния к оп­ре­де­ле­нию то­го, что счи­тать успехом. 50 лет на­зад гла­ва се­мьи, ра­бо­тая, обес­пе­чи­вал ну­ж­ды всей се­мьи. Се­го­дня, для то­го что­бы со­от­вет­ст­во­вать при­ня­то­му сред­ним клас­сом об­ра­зу жиз­ни и при­об­ре­тать все, что свя­за­но с этим ста­ту­сом, долж­ны ра­бо­тать оба, муж и же­на, ра­бо­тать по 60-70 ча­сов в не­де­лю, и часть ра­бо­ты де­лать до­ма в вы­ход­ные дни.

успех
Же­ла­ние под­нять­ся на бо­лее вы­со­кую со­ци­аль­ную сту­пень, а все ок­ру­же­ние по­сто­ян­но на­по­ми­на­ет, что нель­зя ос­та­нав­ли­вать­ся на дос­тиг­ну­том, за­став­ля­ет мо­би­ли­зо­вать все си­лы, все фи­зи­че­ские и эмо­цио­наль­ные ре­сур­сы, пе­ред гла­за­ми ог­ром­ная циф­ра ус­пе­ха, она со­всем ря­дом, и мно­гие, на­пря­гая по­след­ние си­лы, ле­тят к ней как ба­боч­ки на огонь, соз­да­вае­мый сред­­­­с­­т­­вами мас­со­вой ин­фор­ма­ции — кра­соч­ные фей­ер­вер­ки бо­гат­ст­ва и сча­ст­ли­вой жиз­ни.
«Бро­са­ет­ся в гла­за рез­кий кон­траст ме­ж­ду те­ми сча­ст­ли­вы­ми и ра­до­ст­ны­ми ли­ца­ми, ко­то­рые мы ви­дим на те­ле­ви­зи­он­ном эк­ра­не, и уг­рю­мо­стью, по­дав­лен­но­стью ре­аль­ных лю­дей. Воз­вра­ща­ясь в Аме­ри­ку по­сле сво­их пу­те­ше­ст­вий, ме­ня все­гда по­ра­жа­ет та ау­ра го­ре­чи раз­оча­ро­ва­ний, ко­то­рую лю­ди здесь про­еци­ру­ют.» Социолог Фил­лип Сла­тер.
Это то са­мое боль­шин­ст­во, ко­то­рое со­став­ля­ет ниж­нюю часть пи­ра­ми­ды ус­пе­ха. Но да­же те, кто су­мел под­нять­ся на­верх, тем не ме­нее, не чув­ст­ву­ют удов­ле­тво­ре­ния.
Ус­пех под­ни­ма­ет че­ло­ве­ка в гла­зах об­ще­ст­ва, ус­пех да­ет лю­бовь и ува­же­ние ок­ру­жаю­щих и, в то­же вре­мя, ус­пех не не­сет в се­бе ни­ка­кой дру­гой на­гра­ды кро­ме са­мо­го себя. Ус­пех — это не­что вро­де ре­кор­да, по­став­лен­но­го на ста­дио­не, где ге­рой дня пер­вым пе­ре­сек лен­точ­ку фи­ни­ша, по­лу­чил ми­нут­ные ап­ло­дис­мен­ты пуб­ли­ки, и, по­сле это­го, сно­ва дол­жен вер­нуть­ся к тре­ни­ров­кам. Фи­ло­со­фия ус­пе­ха, фи­ло­со­фия спор­та, где ус­пех под­твер­жда­ет­ся циф­ра­ми до­хо­да, пре­вра­ща­ет жизнь в не­пре­рыв­ный бег за ре­кор­да­ми.
В по­го­не за ус­пе­хом ре­шаю­щий фак­тор — уда­ча, так­же, как в ло­те­рее. В ло­те­рее все рав­ны, ни у ко­го нет при­ви­ле­гий, но по­бе­ди­тель по­лу­ча­ет все, что вло­жи­ли ос­таль­ные. Уча­ст­ни­ки ло­те­реи от­да­ют свой вклад по­бе­ди­те­лям, в на­де­ж­де, что они то­же ко­гда-ни­будь вы­иг­ра­ют.
Ко­гда в обыч­ную ло­те­рею вкла­ды­ва­ет­ся не­сколь­ко дол­ла­ров, по­дав­ляю­щее боль­шин­ст­во тех, кто не вы­иг­рал, не чув­ст­ву­ют се­бя об­ма­ну­ты­ми или ог­раб­лен­ны­ми. Но, в ло­те­рею де­ло­во­го ус­пе­ха вкла­ды­ва­ют­ся все ре­сур­сы, ма­те­ри­аль­ные и че­ло­ве­че­ские, на кон ста­вит­ся са­ма жизнь, и то­гда иг­ра на­чи­на­ет на­по­ми­нать не ло­те­рею, а рус­скую ру­лет­ку, в ко­то­рой про­иг­рыш оз­на­ча­ет смерть, экономическую и гражданскую. Проигравший теряет общественное уважение, а вместе с ним и уважение к самому себе.
«Аме­ри­кан­ская на­ция не­на­ви­дит про­иг­рав­ших.», говорил герой II-ой Мировой войны ге­не­рал Джордж Пат­тон.
«Нет страш­нее гре­ха, чем не­уда­ча. Об­ще­ст­во осу­ж­да­ет не­уда­чу, как от­вра­ти­тель­ный по­рок, бо­лее ужас­ный, не­же­ли ес­ли бы вы на­ру­ши­ли все де­сять за­по­ве­дей», писал М. Милл, все­мир­но из­вест­ный со­цио­лог и ан­тро­по­лог.
Ко­гда все ве­рят, что ус­пех за­ви­сит пре­ж­де все­го от уда­чи, то­гда и во­прос о том, как он до­­­­­­бы­т, ста­но­вит­ся бес­смыс­лен­ным и не­при­лич­ным. Успех оправдывает все средства, об­ман, мо­шен­ни­че­ст­во, во­ров­ст­во, гра­беж, ес­ли это при­ве­ло к це­ли, к по­бе­де. Аме­ри­ка про­ща­ет все, кро­ме по­ра­же­ния.
И, «ли­те­ра­ту­ра ус­пе­ха» да­ет прак­ти­че­ские со­ве­ты :
Автор Ро­бер­т Рин­ге­р в книге «Looking Out for Number One», «В по­ис­ках по­бе­ди­те­ля», рекомендует, — «Ес­ли ты ог­ра­бил ко­го-ли­бо, и он, по тво­ей ви­не, про­зя­ба­ет в ни­ще­те, это не долж­но ме­шать те­бе на­сла­ж­дать­ся сво­им бо­гат­ст­вом.»
Другой автор, Майкл Кор­да, — «Это о’кей быть жад­ным. Это о’кей иметь ам­би­ции. Это о’кей быть пер­вым. Это о’кей быть Мак­киа­вел­ли. Это о’кей на­ру­шать пра­ви­ла че­ст­ной иг­ры (ра­зу­ме­ет­ся не при­зна­вать­ся в этом ни­ко­гда и ни­ко­му). Это о’кей быть бо­га­тым. «Die or be rich», Ум­ри, но стань бо­га­тым.» Про­иг­рыш в борь­бе за ус­пех оз­на­ча­ет не только эко­но­ми­че­скую смерть, ни­ще­ту, это прежде всего доказательство никчемности его соискателя, проигрыш личности.
В ста­биль­ной эко­но­ми­ке ста­рой Ев­ро­пы, где все бы­ло по­де­ле­но, и раз­де­ле­ние на иму­щих и не­иму­щих бы­ло оче­вид­ным, на­гляд­ным, ин­ди­ви­ду­аль­ный ус­пех вос­при­ни­мал­ся как нрав­ст­вен­ное па­де­ние, так как был не ре­зуль­та­том тру­да, пред­при­им­чи­во­сти и удачи, а ре­зуль­та­том клас­со­вых при­ви­ле­гий, экс­плуа­та­ции дру­гих и об­ма­на. Те, кто раз­бо­га­тел в Ев­ро­пе, в гла­зах об­ще­ст­ва, не без ос­но­ва­ния, рас­смат­ри­ва­лись как хищ­ни­ки, раз­бо­га­тев­шие на не­сча­сть­ях дру­гих. Так­же, как в Рос­сии до­ре­во­лю­ци­он­ной, в Рос­сии со­вет­ской и постсоветской, ус­пеш­ный че­ло­век счи­тал­ся под­ле­цом. В США, в стране
«land of unlimited opportunities», нелимитированных возможностей, те, кто до­бил­ся ма­те­ри­аль­но­го ус­пе­ха, в гла­зах пуб­ли­ки ге­рои, су­мев­шие реа­ли­зо­вать свой че­ло­ве­че­ский по­тен­ци­ал.
На но­вом кон­ти­нен­те, с его ог­ром­ны­ми, жду­щи­ми ос­вое­ния бо­гат­ст­ва­ми и от­сут­ст­ви­ем ог­ра­ни­че­ний, соз­да­вае­мых го­су­дар­ст­вом, ин­ди­ви­ду­аль­ный ус­пех дос­ти­гал­ся бла­го­да­ря упор­но­му тру­ду, сме­кал­ке и уме­нию вос­поль­зо­вать­ся бла­го­при­ят­ным мо­мен­том в борь­бе с дру­ги­ми за то мно­гое, что пре­дос­тав­ля­ла стра­на с неограниченными ре­сур­са­ми. Аме­ри­ка бы­ла стра­ной ждущей тех, кто способен их взять, недаром Америку на­зы­ва­ли «Land of Plenty», страна богатств.
По­это­му, ес­ли в Ев­ро­пе тра­ди­ци­он­но су­ще­ст­во­ва­ло со­чув­ст­вие к не­удач­ни­кам, не­иму­щим, как к жерт­вам сис­те­мы, и из это­го со­чув­ст­вия ро­ж­да­лось чув­ст­во лич­ной от­вет­ст­вен­но­сти, то в Аме­ри­ке, те, кто не дос­тиг ус­пе­ха, вы­зы­ва­ли ско­рее пре­зре­ние, они ока­за­лись не­со­стоя­тель­ны из-за соб­ст­вен­ных не­дос­тат­ков, от­сут­ст­вия во­ли к по­бе­де.
Вре­ме­на из­ме­ни­лись, Америка совсем не та, какой она была даже 40-50 лет назад, возможностей для индивида в условиях корпоративной системы, где он лишь наемный работник, стало значительно меньше. Но пред­став­ле­ния другой эпо­хи про­дол­жа­ют существовать, вли­ять на об­ще­ст­вен­ное мне­ние.
Фор­му­ла ин­ди­ви­ду­аль­но­го ус­пе­ха, по­сто­ян­но по­вто­ряе­мая шко­лой, всем ок­ру­же­ни­ем и сред­ст­ва­ми мас­со­вой ин­фор­ма­ции — «One can make a difference». От­дель­ный че­ло­век мо­жет из­ме­нить не толь­ко свою судь­бу, он, в оди­ноч­ку, мо­жет из­ме­нить и мир, «save the world». Из­­­­м­­е­­няют об­ще­ст­во и фор­ми­ру­ют ин­ди­ви­ду­аль­ную судь­бу сама система, кор­по­ративная система, но, ес­ли эту фор­му­лу по­сто­ян­но по­вто­рять, она ста­но­вить­ся ча­стью об­ще­ст­вен­но­го соз­на­ния.
Ус­пех или по­ра­же­ние за­ви­сит, в ко­неч­ном сче­те, толь­ко от вас, и про­иг­рав­шие, об­ви­няя сис­те­му, а не се­бя, вы­зы­ва­ют толь­ко не­при­ятие и раз­дра­же­ние. Са­мо на­ли­чие жертв под­ры­ва­ет уве­рен­ность борцов за ус­пех. Для них, не толь­ко кри­ти­ка сис­те­мы, но да­же про­стое со­мне­ние опас­но, оно мо­жет ли­шить оп­ти­миз­ма, оп­рав­дан или не­оп­рав­дан этот оп­ти­мизм, это не важ­но.
Ес­ли вы про­иг­ра­ли — это оз­на­ча­ет, что ва­ша так­ти­ка и стра­те­гия жиз­ни, как биз­не­са, бы­ла не­вер­на. Вы мо­же­те до­бить­ся ус­пе­ха ес­ли сде­лае­те пра­виль­ные ин­ве­сти­ции вре­ме­ни и де­нег, пра­виль­ные ин­ве­сти­ции в здо­ро­вье, ко­то­рое яв­ля­ет­ся ва­шим ка­пи­та­лом, мо­то­ром ус­пе­ха. Вы долж­ны сле­дить за дие­той и де­лать фи­зи­че­ские уп­раж­не­ния. Вы, мо­жет быть, не ста­не­те мил­лио­не­ром, но ста­не­те бо­га­че, ес­ли пра­виль­но по­строи­те свой биз­нес. Ва­ше эко­но­ми­че­ское и фи­зи­че­ское здо­ро­вье за­ви­сит толь­ко от вас. Ес­ли вы про­иг­ра­ли — это ва­ша ви­на. Вы мо­же­те ви­нить толь­ко се­бя. Ес­ли жизнь вам ка­жет­ся мрач­ной, то это не по­то­му, что она дей­ст­ви­тель­но мрач­на, а по­то­му, что вы на­страи­вае­те се­бя на эту вол­ну. Ес­ли вы бу­де­те убе­ж­дать се­бя, что всё пре­крас­но, ва­ша жизнь и ста­нет в ва­шем ощу­ще­нии пре­крас­ной. Ус­пех за­ви­сит толь­ко от вас, на­до толь­ко ве­рить в свою спо­соб­ность его до­бить­ся.
«Вам нуж­но нау­чить­ся улы­бать­ся», го­во­рил са­мый из­вест­ный про­па­ган­дист идеи ус­пе­ха, Дейл Кар­не­ги, — «Да­же ес­ли вы про­иг­ра­ли, улы­бай­тесь, улы­ба­ясь, вы бу­де­те чув­ст­во­вать се­бя сча­ст­ли­вым, а улыб­ка уве­ли­чит ва­шу стои­мость на рын­ке. Нуж­но мно­го раз в те­че­нии дня по­вто­рять се­бе, «Я тот са­мый че­ло­век, ко­то­ро­го ждет уда­ча», «Для ме­ня нет не­пре­одо­ли­мых пре­пят­ст­вий», и то­гда сло­ва ста­нут де­лом, убе­ж­дал Кар­не­ги.
В об­ще­ст­ве рав­ных воз­мож­но­стей ка­че­ст­ва ха­рак­те­ра и тру­до­лю­бие — га­ран­тия по­бе­ды, го­во­рит мас­со­вая про­па­ган­да, но при­над­леж­ность к оп­ре­де­лен­но­му клас­су, на­след­ст­во и свя­зи, как се­мей­ные, так и про­фес­сио­наль­ные, цен­ность ко­то­рых за­ви­сит от пре­стиж­но­сти со­ци­аль­но­го кру­га, учеб­но­го за­ве­де­ния, ста­ту­са той или иной про­фес­сии, иг­ра­ют го­раз­до бо­лее важ­ную роль не­же­ли тру­до­лю­бие и ка­че­ст­ва ха­рак­те­ра.
Де­ти из се­мей образованного среднего класса по­се­ща­ют при­ви­ле­ги­ро­ван­ные ча­ст­ные или про­сто хо­ро­шие пуб­лич­ные шко­лы. По ста­ти­сти­ке, де­ти из та­ких се­мей име­ют бо­лее 50% воз­мож­но­стей под­нять­ся на са­мый верх со­ци­аль­ной ле­ст­ни­цы. Де­ти из про­стых се­мей име­ют лишь 6% воз­мож­но­стей по­лу­чить пол­но­цен­ное об­ра­зо­ва­ние, ве­ду­щее к наи­бо­лее оп­ла­чи­вае­мым про­фес­си­ям. Толь­ко 4% управ­ляю­ще­го клас­са вы­ход­цы из се­мей не­ква­ли­фи­ци­ро­ван­ных и по­лу­ква­ли­фи­ци­ро­ван­ных ра­бот­ни­ков.
Все стре­мят­ся на­верх, к вер­ши­нам ус­пе­ха. Ведь ус­пех ко­рен­ным об­ра­зом из­ме­нит ва­шу жизнь, ус­пех даст воз­мож­ность при­­­­­­­­­о­­б­­щи­ться к ог­ром­но­му ма­те­ри­аль­но­му бо­гат­ст­ву, даст дос­туп к все­воз­мож­ным ра­до­стям жиз­ни. Но, ус­пех тре­бу­ет по­сто­ян­но­го под­твер­жде­ния, он не по­зво­ля­ет ос­та­нав­ли­вать­ся на дос­тиг­ну­том, ка­ж­дая сту­пень на­верх при­нос­ит удов­ле­тво­ре­ние на мо­мент и ис­че­за­ет, нуж­но дви­гать­ся даль­ше. Это работа Си­зи­фа, об­ре­чен­но­го веч­но под­ни­мать ка­мень в го­ру, и ос­та­нав­ли­вать­ся нель­зя. Дви­же­ние важ­нее це­ли.
Пси­хо­лог Джо­на­тан Фрид­ман, ав­тор наи­бо­лее из­вест­но­го ис­сле­до­ва­ния об удов­ле­тво­рен­но­сти жиз­нью в США, — «Ко­гда я был сту­ден­том у ме­ня прак­ти­че­ски не бы­ло сво­бод­ных де­нег. Моя квар­ти­ра, хо­тя и бы­ла до­воль­но скром­на, тем не ме­нее, я чув­ст­во­вал се­бя в ней впол­не ком­форт­но. Мое пи­та­ние ме­ня впол­не удов­ле­тво­ря­ло, хо­тя я не мог обе­дать в бо­га­тых рес­то­ра­нах. Но, ко­гда я по­лу­чил ра­бо­ту, моя зар­пла­та ста­ла в два раза боль­ше то­го, что я имел, бу­ду­чи сту­ден­том. Я пе­ре­ехал в дру­гую квар­ти­ру и стал пла­тить в два раза боль­ше, чем пре­ж­де. Пи­тал­ся я точ­но так же, как и в те вре­ме­на ко­гда был сту­ден­том. Моя зар­пла­та росла вме­сте с про­дви­же­ни­ем по карь­ер­ной ле­ст­ни­це. Я снял дру­гую квар­ти­ру, ко­то­рая от­ни­ма­ла боль­шую часть мо­ей зар­пла­ты, обедал в до­ро­гих рес­то­ра­нах. Стал боль­ше тра­тить на вся­кие до­ро­гие ве­щи, ко­то­рые рань­ше бы­ли мне не­дос­туп­ны. Но, мое ощу­ще­ние жиз­ни не из­ме­ни­лось ни на йо­ту. Я ду­маю, что да­же ес­ли бы я по­лу­чал в пять раз боль­ше, я чув­ст­во­вал бы се­бя точ­но так же. Это не оз­на­ча­ет, что я от­ка­зал­ся бы от по­вы­ше­ния сво­их до­хо­дов. Ско­рее на­обо­рот. Но ощущение жизни осталось бы тем же.»
Ус­пех тре­бу­ет под­чи­не­ния всей жиз­ни са­мо­му про­цес­су дви­же­ния на­верх ко все бо­лее вы­со­ким уров­ням бо­гат­ст­ва. Для дос­ти­же­ния це­ли не­об­хо­ди­мо со­кра­тить до ми­ни­му­ма все лиш­нее — на­сла­ж­де­ние едой, сном, при­ро­дой, куль­ту­рой, все­го то­го, что от­ни­ма­ет вре­мя и энер­гию у глав­ной це­ли.
Впе­чат­ле­ние рус­ско­го им­ми­гран­та, — «Вся жизнь здесь по­строе­на так, что­бы ты мог с тол­ком, удоб­но и про­дук­тив­но ра­бо­тать, тра­тя ми­ни­мум вре­ме­ни на вся­кие пус­тя­ки — еду, об­ще­ние, и так да­лее…»
Со­цио­лог Кри­сто­фер Лаш, — «Мы оце­ни­ва­ем се­бя че­рез сту­пе­ни ус­пе­ха, на ко­то­рые мы взо­бра­лись, по то­му, что мы соз­да­ли и, стре­мим­ся соз­дать еще боль­ше и еще боль­ше по­лу­чить. Что­бы боль­ше по­лу­чить мы долж­ны уве­ли­чить на­шу про­дук­тив­ность и, ко­гда мы уве­ли­чи­ва­ем на­шу про­дук­тив­ность, ока­зы­ва­ет­ся, что ре­зуль­тат на­ших тру­дов не боль­ше чем аб­ст­рак­ция цифр на на­шем бан­ков­ском сче­ту. По­вы­ше­ние про­дук­тив­но­сти внеш­не уве­ли­чи­ва­ет личное бла­го­по­лу­чие, но, из­мо­тан­ный ог­ром­ным на­пря­же­ни­ем ра­бот­ник не име­ет ни вре­ме­ни, что­бы поль­зо­вать­ся этим бла­го­по­лу­чи­ем, ни жиз­нен­ной энер­гии, что­бы по­лу­чать удов­ле­тво­ре­ние от не­го.»
Однако, наи­боль­шая цен­ность бо­гат­ст­ва, в гла­зах лю­дей, оп­ре­де­ля­ет­ся во­все не воз­мож­но­стью иметь боль­ше де­нег и боль­ше ве­щей. Без оцен­ки дру­ги­ми цен­но­сти это­го бо­гат­ст­ва, оно, са­мо по се­бе, не зна­чит ни­че­го. Важ­нее не бо­гат­ст­во, а ува­же­ние дру­гих, ко­то­рое оно при­но­сит. Чем вы­ше оце­ни­ва­ет­ся дос­тиг­ну­тый ус­пех в гла­зах об­ще­ст­ва, в сре­де род­ст­вен­ни­ков, кол­лег, дру­зей, тем боль­ше чув­ст­во са­мо­ува­же­ния.
С другой стороны, ди­на­ми­ка жиз­ни на­столь­ко ве­ли­ка, что не хва­та­ет вре­ме­ни для то­го, что­бы сфор­ми­ро­вать со­ци­аль­ный круг, со­от­вет­ст­вую­щий то­му или иному ста­ту­су. Воз­мож­но­сти же про­де­мон­ст­ри­ро­вать свой но­вый ста­тус ли­ми­ти­ро­ва­ны, так как в процессе погони за успехом раз­ры­ва­ют­ся тра­ди­ци­он­ные свя­зи ме­ж­ду людь­ми.
Ис­чез­ла се­мья-клан, внут­ри ко­то­рой ко­гда-то про­хо­ди­ла де­мон­ст­ра­ция лич­но­го ус­пе­ха, не ос­та­ет­ся ста­биль­но­го кру­га род­ст­вен­ни­ков, дру­зей, пе­ред ко­то­ры­ми мож­но бы­ло бы его про­де­мон­ст­ри­ро­вать. Свя­зи, ко­то­рые воз­ник­ли в шко­ле и кол­лед­же, не­воз­мож­но удер­жать, слиш­ком ве­лик темп жиз­ни.
Ку­пив мод­ную мо­дель ав­то­ма­ши­ны, по­ка­зать ее мож­но толь­ко во вре­мя по­езд­ки на ра­бо­ту и с ра­бо­ты — на хай­вэе. Мож­но на­деть до­ро­гую оде­ж­ду во вре­мя по­се­ще­ния те­ат­ра или пар­ти, но пуб­ли­ка при­над­ле­жит к са­мым раз­ным сло­ям об­ще­ст­ва, име­ет раз­лич­ный уро­вень до­хо­да и час­то про­ти­во­ре­ча­щие вку­сы.
В пар­те­ре Мет­ро­по­ли­тен Опе­ра мож­но уви­деть, си­дя­щих ря­дом, де­вуш­ку в мя­тых джин­сах и да­му в пла­тье от мод­но­го ди­зай­не­ра, стоя­щее ты­ся­чи дол­ла­ров, и в брил­ли­ан­тах. Ка­ко­ва цен­ность брил­ли­ан­тов, ес­ли их не­ко­му по­ка­зать, ка­ко­ва цен­ность мод­ной мо­де­ли ма­ши­ны, ес­ли нет ни­ко­го во­круг кто бы вы­ра­зил свое вос­хи­ще­ние или за­висть за дос­тиг­ну­тое ва­ми. Ма­те­ри­аль­ный ус­пех, дос­тиг­ну­тый на­пря­же­ни­ем всех сил, ока­зы­ва­ет­ся не­оце­нен, а ведь имен­но ра­ди об­ще­ст­вен­но­го ува­же­ния, ра­ди оцен­ки ус­пе­ха дру­ги­ми, все это и де­ла­лось. Мож­но рас­счи­ты­вать лишь на вни­ма­ние слу­чай­ных лю­дей, вни­ма­ние тол­пы, для ко­то­рой, тот, кто дос­тиг ус­пе­ха и пре­сти­жа, так и ос­та­ет­ся бе­зы­мян­ной, ано­ним­ной фи­гу­рой, мельк­нув­шей на до­ро­ге, на ули­це, в те­ат­ре или рес­то­ра­не.
Ир­винг Шоу, в рас­ска­зе «Круг све­та», опи­сы­ва­ет су­ще­ст­во­ва­ние се­мьи сред­не­го клас­са, тех, кто добился цели, которую поставило перед ними общество. Се­мья име­ет ус­пеш­ный биз­нес, дорогой дом и не­сколь­ко до­ро­гих ма­шин в га­ра­же. У них есть всё, что вхо­дит в общепринятое по­ня­тие о сча­стье. Но суп­ру­га не ин­те­ре­су­ет­ся ни тем, что про­ис­хо­дит в жиз­ни му­жа, ни им са­мим. Круг её мыс­лей, что она ку­пи­ла в про­шлом ме­ся­це, и что ку­пит в сле­дую­щем. А сам ге­рой, си­дя в сво­ём офи­се, ощущает толь­ко пус­то­ту и признается самому себе, что жи­вет, год за го­дом, ни­че­го не чув­ст­вуя. Вы­со­кий ста­тус дос­тиг­нут, но са­ма жизнь ни­че­го не со­дер­жит — это ва­ку­ум, лю­дям не­чем жить.
Но ес­ли ваш внут­рен­ний мир, ва­ши лич­но­ст­ные ка­че­ст­ва, ва­ши мыс­ли, ва­ши чув­ст­ва не ин­те­ре­су­ют да­же близ­ких вам лю­дей, то вы мо­же­те по­ка­зать се­бя все­му ос­таль­но­му ми­ру. Вы мо­же­те объ­ез­дить мно­гие стра­ны ми­ра и по­чув­ст­во­вать свою зна­чи­мость, как бо­га­то­го ту­ри­ста в бед­ных стра­нах, в то вре­мя, как вы чув­ст­вуе­те свое пол­ное ни­что­же­ст­во в сво­ей род­ной стра­не. Вы так­же мо­же­те реа­ли­зо­вать се­бя, до­бить­ся оп­ре­де­лен­но­го ус­пе­ха и при­зна­ния, ис­пы­тать мно­же­ст­во раз­но­об­раз­ных ост­рых ощу­ще­ний, по­гру­жа­ясь на дно океа­на, под­ни­ма­ясь на вершины го­р, пры­гая с па­ра­шю­том, ле­тая на пла­не­ре.
Жур­нал Reader Digest так опи­­с­ыв­ает ис­то­рию Ма­рио­на Бо­лин­га, обес­пе­чен­но­го пред­ста­ви­те­ля сред­не­го клас­са, ощущающего себя лишь безликой частью общественного механизма изо дня в день повторяя одни и те же рабочие операции. Для то­го что­бы доказать се­бе и другим, что он существует как индивид, как личность, он про­ле­тел на од­но­мо­тор­ном са­мо­ле­те, от Фи­лип­пин до Оре­го­на. По окон­ча­нии по­ле­та, в ко­то­ром он рис­ко­вал жиз­нью, в сво­ем ин­тер­вью, он ска­зал, что вы­ну­ж­ден вер­нуть­ся к ра­бо­те, которую ненавидит. Она, хотя и при­но­сит при­лич­ные день­ги, но не дает ему ни чув­ст­ва удов­ле­тво­ре­ния, ни са­мо­ува­же­ния.
Или история Хью Джон­со­на, старшего ме­нед­жера хи­ми­че­ской кам­па­нии из Ил­ли­ной­са, получающего 170 ты­сяч в год, — «Мой ме­сячный чек составляет то, что мой отец за­ра­ба­ты­вал за год, и, в то же вре­мя, чув­ст­вую что жиз­ни нет, она про­хо­дит, как пе­сок сквозь паль­цы. Ка­ко­го бы ста­ту­са вы ни до­би­лись, вы лишь эле­мент мно­го­мил­ли­он­ной, без­ли­кой ра­бо­чей си­лы.»
Ус­пех — это не фи­­з­и­­че­ско­е об­ла­да­ние за­вое­ван­ным в жес­то­чай­шей борь­бе ма­те­ри­аль­ным бо­гат­ст­вом, это не воз­мож­ность вку­сить то, что это бо­гат­ст­во мо­жет дать, это аб­ст­рак­ция цифр на бан­ков­ском сче­ту, спор­тив­ный ку­бок по­бе­ди­те­ля, на ко­то­рый мож­но, вре­мя от вре­ме­ни, взгля­нуть.
Ус­пех жиз­ни, оп­ре­де­ляе­мый раз­ме­ром бан­ков­ско­го сче­та, не при­но­сит сча­стья по­бе­ди­те­лям. Но, как го­во­рит на­род­ная муд­рость, — «Толь­ко тот, кто до­бил­ся ус­пе­ха, име­ет пра­во ска­зать, что не в день­гах сча­стье. Ко­гда о том же го­во­рят те, у ко­го их нет, это зву­чит как «ви­но­град зе­лен», в бас­не Эзо­па.», и, сле­до­ва­тель­но, дру­го­го вы­бо­ра, кро­ме бе­га, в тол­пе претендентов на успех, про­сто нет.
Од­ним из та­ких «по­бе­ди­те­лей» был Кис­синд­жер, не­мец­кий им­ми­грант, го­во­ря­щий с тя­же­лым ак­цен­том, под­няв­ший­ся на са­мый пик ус­пе­ха, ска­завший в кон­це сво­ей бли­ста­тель­ной карь­е­ры, — «Ко­гда че­ло­век тя­же­ло ра­бо­та­ет всю жизнь и не по­лу­ча­ет ни­че­го в на­гра­ду — это тра­ге­дия. Но это ка­та­ст­ро­фа, ко­гда он до­би­ва­ет­ся че­го хо­чет, и ви­дит, что на­гра­да — бле­стя­щие по­гре­муш­ки».
Меч­та об ус­пе­хе — веч­ная не­вес­та, жду­щая же­ни­хов, и толь­ко тем, кто ее до­би­ва­ет­ся, от­кры­ва­ет­ся факт, скры­тый от со­ис­ка­те­лей, она про­сто по­тас­куш­ка. Вме­сто люб­ви она мо­жет пред­ло­жить толь­ко еди­но­вре­мен­ный секс.
Но, ни ав­то­ри­те­ты, ни ре­ли­гия, фи­ло­со­фия, со­цио­ло­гия или «вы­со­ко­ло­бая» ли­те­ра­ту­ра, не мо­гут из­ме­нить при­ори­те­ты масс. «По­бря­куш­ки», о ко­то­рых го­­­­в­­о­­рил Кис­синд­жер, для большинства важнее всех других цен­но­стей че­ло­ве­че­ской жиз­ни.
Культ ус­пе­ха пол­но­стью от­сут­ст­во­вал в рус­ской до­ре­во­лю­ци­он­ной ли­те­ра­ту­ре, как и сам жанр ли­те­ра­ту­ры ус­пе­ха, чрез­вы­чай­но по­пу­ляр­ный в Аме­ри­ке. Рус­ское об­ще­ст­во не ви­­д­ело в ус­пе­хе цель жиз­ни, а в по­ра­же­нии в бит­ве за ма­те­ри­аль­ное бла­го­по­лу­чие, не­дос­та­точ­ность, ущерб­ность лич­но­сти.
Ин­те­рес к ли­те­ра­ту­ре ус­пе­ха поя­вил­ся, ко­гда Рос­сия, по­сле па­де­ния советской власти, пре­вра­ти­лась в ци­ви­ли­зо­ван­ную стра­ну, сме­нив идео­ло­ги­че­ские цен­но­сти на цен­но­сти ма­те­ри­аль­ные. Но ин­те­рес су­ще­ст­во­вал и в со­вет­ский пе­ри­од, ко­гда пе­ча­та­лась, ог­ром­ны­ми ти­ра­жа­ми, не ры­ноч­ная де­шев­ка, а клас­си­ка аме­ри­кан­ской ли­те­ра­ту­ры, и, пре­ж­де все­го, ро­ма­ны Тео­­­­­­д­ора Драй­­­­­­з­ера, пре­воз­но­сив­ши­ми идею ус­пе­ха лю­бой це­ной.
Цен­траль­ная фи­гу­ра его три­ло­гии «Ти­тан», «Фи­нан­сист» и «Ге­ний», «ка­пи­тан ин­ду­ст­рии», Кау­пер­вуд, до­би­ва­ет­ся ус­пе­ха, пе­ре­сту­пая все юри­ди­че­ские и за­ко­ны мо­ра­ли во имя Успеха. Кау­пер­вуд стал мо­де­лью для мно­гих со­вет­ских «про­из­вод­ст­вен­ных» ро­ма­нов 20-ых, 30-ых го­дов, а их ге­рои, «ко­ман­ди­ры про­из­вод­ст­ва», бы­ли со­вет­ской трак­тов­кой об­раза че­ло­ве­ка Де­ла.
Из­да­ва­лись так­же про­из­ве­де­ния Дже­ка Лон­до­на, в ко­то­рых ге­рои до­би­ва­ют­ся по­бе­ды в не­ве­ро­ят­но слож­ных ус­ло­ви­ях, сверх­че­ло­ве­че­ским на­пря­же­ни­ем сил, в жерт­ву ему при­но­сит­ся са­ма че­ло­ве­че­ская жизнь.
В рас­ска­зе Лондона «Во­ля к жиз­ни», два парт­не­ра-зо­ло­то­ис­ка­те­ля, один на один с «бе­лым без­мол­ви­ем» снеж­ной пус­ты­ни Клон­дай­ка, не­сут свою до­бы­чу, пы­та­ясь до­б­рать­ся до бли­жай­ше­го пор­та. Они бы­ли парт­не­ра­ми по биз­не­су, сей­час они вра­ги, борь­ба идет за то, кто вы­жи­вет в не­че­ло­ве­че­ских ус­ло­ви­ях, то­му кто вы­жи­вет дос­та­нет­ся зо­ло­то. Рас­сказ чрез­вы­чай­но по­нра­вил­ся Ле­ни­ну, по-ви­ди­мо­му, идея ус­пе­ха лю­бой це­ной, бы­ла близ­ка са­мо­му ду­ху со­­­­­в­е­т­ско­й эко­но­ми­ки, за ус­пех ко­то­рой за­пла­ти­ли жиз­нью мил­лио­ны.
Ка­че­ст­ва ге­­­­­­­­­­­­­­­­р­оев Лон­до­на ста­но­вят­ся мо­де­лью для под­ра­жа­ния и ши­ро­ко про­­п­а­г­ан­­д­и­­ровались в со­вет­ской ли­те­ра­ту­ре и ки­не­ма­то­гра­фе. Прав­да, бор­цов за лич­ный, пер­со­наль­ный ус­пех при­шлось транс­­­­­­­­­­­­ф­­­о­­­р­­­ми­­ро­ва­ть в бор­цов за все­об­щее бла­го.
Чер­та­ми ге­ро­ев Дже­ка Лон­до­на об­ла­да­ли пер­со­на­жи ро­ма­на «Как за­ка­ля­лась сталь» и филь­ма «Ком­му­нист». На­зва­ние филь­ма «Вре­мя впе­ред», по­­­с­в­я­­щ­­е­­нного рос­ту со­вет­ской эко­но­ми­ки — на­зва­ние од­но­го из рас­ска­зов Дже­ка Лон­до­на. Пер­со­на­жи всех этих про­из­ве­де­ний со­циа­ли­сти­че­ско­го реа­лиз­ма при­но­сят в жерт­ву тру­до­во­му ус­пе­ху, но не лич­но­му, а об­ще­ст­вен­но­му, не толь­ко свою лич­ную жизнь, но и жизнь все­го кол­лек­ти­ва.
Но, в по­след­ние де­ся­ти­ле­тия со­вет­ской вла­сти, идея личного ус­пеха, так­же, как и на За­па­де, за­хва­ти­ла со­вет­ский сред­ний класс, — «… и в со­вет­ских ус­ло­ви­ях то­же мож­но бы­ло до­бить­ся зна­чи­тель­но­го ма­те­ри­аль­но­го ус­пе­ха и вы­со­ко­го об­ще­ст­вен­но­го ста­ту­са, ес­ли вкла­ды­вать столь­ко сил и энер­гии сколь­ко здесь.» Жур­на­лист-им­ми­грант Алек­сандр Ге­нис.
Прав­да, в со­вет­ской жиз­ни бла­га жиз­ни нельзя бы­ло по­лу­чить упор­ным тру­дом. Са­мо­от­вер­жен­ный труд мог дать лишь не­боль­шую при­бав­ку к ни­щен­ской зар­пла­те. Бла­га мог по­лу­чать лишь тот, кто во­шел в но­менк­ла­ту­ру, эко­но­ми­че­скую или по­ли­ти­че­скую, кто при­спо­саб­ли­вал се­бя к сис­те­ме, т.е. жерт­во­вал всем, вклю­чая соб­ст­вен­ные убе­ж­де­ния и мо­раль­ные прин­ци­пы.
Как пи­сал Сал­ьва­дор Мар­дар­ка­да, ис­пан­ский пи­са­тель, пу­те­ше­ст­во­вав­ший по все­му ми­ру, — «Аме­ри­кан­ская муд­рость гла­сит, — «Нау­чись не ду­мать о дру­гих. Ес­ли ты не бу­дешь без­раз­ли­чен к дру­гим, ста­нешь жерт­вой сам.» Это фор­му­ла при­ме­ня­ет­ся и в Рос­сии. Та­кое впе­чат­ле­ние, что, для боль­шин­ст­ва рус­ских и аме­ри­кан­цев, жизнь — вой­на всех про­тив всех, в ко­то­рой нель­зя се­бе по­зво­лить доб­ро­ту, от­зыв­чи­вость и со­стра­да­ние к дру­гим.»
С раз­ви­ти­ем про­из­вод­ст­ва то­ва­ров ши­ро­ко­го по­треб­ле­ния желание улучшить ма­те­ри­аль­ную сто­ро­ну жиз­ни в Со­вет­ском Сою­зе, так­же, как и на За­па­де, ста­ло до­ми­ни­рую­щи­ми во всех сло­ях на­се­ле­ния, и идео­ло­гия, про­воз­гла­шав­шая вы­­с­оты человеческого ду­ха, ста­ла пус­тым ко­­к­оном без со­дер­жа­ния. Идео­ло­гия бы­ла не­об­хо­ди­ма в те вре­ме­на ко­гда раз­ви­тие тя­же­лой ин­ду­ст­рии бы­ло ос­нов­ной за­да­чей со­вет­ской вла­сти. Идео­ло­гия да­ва­ла мо­раль­ное оп­рав­да­ние все­об­щей ни­ще­те, цели государства, окруженного врагами, были важнее целей индивидуальной жизни. В се­го­дняш­ней Рос­сии идея ус­пе­ха всту­пи­ла лишь в свою пер­во­на­чаль­ную фа­зу, и ко­ли­че­ст­во по­бе­ди­те­лей по­ка не­зна­чи­тель­но. В США ус­пех был на­цио­наль­ной ре­ли­ги­ей с мо­мен­та ос­но­ва­ния стра­ны и стал дос­ту­пен мно­гим.
Идея ус­пе­ха, борь­бы за ме­сто под солн­цем, су­ще­ст­во­ва­ла, од­на­ко, не толь­ко в аме­ри­кан­ской жиз­ни, но и в ев­ро­пей­ской. «Ев­ро­пей­скую меч­ту» пы­та­лись реа­ли­зо­вать Рас­тинь­як, Люсь­ен Шар­ден, Джуль­ен Со­рель, Ре­бек­ка Шарп и мно­гие дру­гие ге­рои и ге­рои­ни ев­ро­пей­ской ли­те­ра­ту­ры. Но они ви­де­ли в бо­гат­ст­ве не цель, а сред­ст­во, клю­ч к две­рям, ве­ду­щим в выс­ший свет, где обя­за­тель­ны­ми бы­ли эс­те­тизм, куль­ту­ра чувств, изо­щрен­ный ум, бо­гат­ст­во лич­но­сти. Они за­пла­ти­ли за во­пло­ще­ние сво­ей меч­ты о бо­гат­ст­ве нрав­ст­вен­ным рас­па­дом.
Аме­ри­кан­ская ли­те­ра­ту­ра, сле­дуя ев­ро­пей­ской тра­ди­ции от­но­ше­ния к бо­гат­ст­ву, так­же ви­де­ла по­бе­ду в борь­бе за ус­пех как нрав­ст­вен­ное по­ра­же­ние ге­роя, как по­те­рю его глав­ной цен­но­сти, лич­­­­н­ости.
Мар­тин Иден, ге­рой Дже­ка Лон­до­на, вска­раб­кав­шись со дна об­ще­ст­ва до са­мых вер­шин, под­во­дя итог сво­им дос­ти­же­ни­ям, кон­ча­ет с со­бой. Он со­сто­ял­ся как ак­тив­ный бо­рец за ус­пех, но как лич­ность умер, и са­мо­убий­ст­во ста­но­вит­ся ло­ги­че­ским ша­гом, лич­ность ис­чез­ла. А без нее, че­ло­век, как го­во­рил аме­ри­кан­ский фи­ло­соф Ральф Эмер­сон, про­сто «ма­ши­на для до­бы­ва­ния де­нег».
Жиз­нен­ное по­ра­же­ние, ко­то­рое тер­пят в по­го­не за ус­пе­хом ам­би­ци­оз­ные ге­рои Скот­та Фит­цд­же­раль­да, Эп­то­на Синк­ле­ра, Синк­лер Льюи­са, в пер­вой по­ло­ви­не 20 ве­ка, и ге­рои Фолк­не­ра, Стейн­бе­ка, Уор­ре­на, Ар­ту­ра Мил­ле­ра, во вто­рой по­ло­ви­не ве­ка, от­­­­­­­р­­а­­жало со­мне­ния ин­тел­лек­ту­аль­ной эли­ты в на­цио­наль­ном идеа­ле, в Американской Мечте. Тра­ге­дия их ге­ро­ев бы­ла ре­зуль­та­том са­мо­об­ма­на, ве­ры в то, что эко­но­ми­че­ские дос­ти­же­ния един­ст­вен­ная цель че­ло­ве­че­ской жиз­ни. При­но­сит ли ус­пех удов­ле­тво­рен­ность со­бой и жиз­нью, за­да­ет во­прос ли­те­ра­ту­ра социального реализма.
В од­ной из пьес Ар­ту­ра Мил­ле­ра, в «Смер­ти ком­ми­воя­же­ра», жизненное кредо героя, Вил­ли Ло­ме­на, — «The only dream you can have то become the number one man» (един­ст­вен­ная меч­та, ко­то­рую ты мо­жешь иметь, это стать пер­вым). Вилли Ломен не стал «the number one man», и в конце пье­сы он кон­ча­ет с со­бой, его са­мо­убий­ст­во край­няя точ­ка, экс­тре­маль­ная ре­ак­ция на раз­оча­ро­ва­ние в са­мом се­бе, в сво­ей че­ло­ве­че­ской цен­но­сти.
Но да­же те, кто, в от­ли­чии от Вил­ли Ло­ме­на, стал «the number one» в ре­аль­ной прак­ти­ке де­ло­вой жиз­ни, чув­ст­ву­ют, что ус­пех не при­нес им то­го, к че­му они стре­ми­лись — пол­но­цен­но­сти су­ще­ст­во­ва­ния, сча­стья.
На пер­вом спек­так­ле «Смерть ком­ми­воя­же­ра» в за­ле со­брал­ся «весь свет» Нью-Йор­ка, эли­та, по­бе­ди­те­ли, пер­вые но­ме­ра. В этот пер­вый ве­чер, так и по­том, мно­го раз по­сле то­го как за­кан­чи­вал­ся спек­такль и опус­кал­ся за­на­вес, в за­ле на­сту­па­ло мол­ча­ние, ни ап­ло­дис­мен­тов, ни хло­па­нья стуль­ев, ни гу­ла го­ло­сов. Мно­гие уже вста­ли, они дер­жат в ру­ках свои паль­то, но за­тем са­дят­ся сно­ва, осо­бен­но муж­чи­ны. Си­дя, они на­кло­ня­ют­ся впе­ред, что­бы не бы­ли вид­ны их ли­ца, а не­ко­то­рые пла­чут от­кры­то, не в си­лах скрыть ни от се­бя, ни от дру­гих, что судь­ба Вил­ли Ло­ме­на — это их судь­ба. Они, «по­бе­ди­те­ли», ас­со­ции­ру­ют се­бя с не­удач­ни­ком Вил­ли.
Ста­ли ли вы по­бе­ди­те­лем, «number one», или по­тер­пе­ли по­ра­же­ние, вы про­иг­ра­ли с то­го са­мо­го мо­мен­та, как толь­ко по­ве­ри­ли в идею ус­пе­ха. Ус­­­­­­­пе­х — это шоры, щит­ки на гла­зах ра­бо­чей ло­ша­ди, она долж­на знать и ви­деть толь­ко до­ро­гу, чувствовать все ее детали и нюансы, и окружающий дорогу ландшафт перестает существовать, спо­соб­ность ощу­щать кра­­­­­­­с­­­о­чность и объ­ем ок­ру­жаю­ще­го ми­ра ат­­р­о­­фи­­р­уется мно­го­лет­ней при­выч­кой смот­реть толь­ко впе­ред.
Ус­пех — это ак­т ­ре­­­­а­­­­­ли­­за­ции се­бя в эко­но­ми­че­ском ста­ту­се, со­ци­аль­ном по­ло­же­нии, но тре­бу­ет так­же от­ка­за от тех радостей, которые приносит сам процесс жизни. Вся жиз­нен­ная энер­гия ухо­дит на необходимое для успеха при­спо­соб­ле­ние к об­стоя­тель­ст­вам и «нужным» лю­дям. Но вот цель достигнута, можно начать жить. Но об­ла­да­ние бо­гат­ст­вом еще не оз­на­ча­ет уме­ния им поль­зо­вать­ся, аме­ри­кан­ская куль­ту­ра не вос­пи­ты­ва­ет то­го ис­кус­ст­ва жить, на­сла­ж­дать­ся всем ши­ро­ким спек­тром материального богатства, куль­ту­ры, искусства, общения, ко­то­рое ха­рак­тер­но для при­ви­ле­ги­ро­ван­ных клас­сов Ев­ро­пы.
И это не се­го­дняш­няя тен­ден­ция, так бы­ло и во вре­ме­на То­к­ви­ля, ко­гда идея лич­но­го ма­те­ри­аль­но­го ус­пе­ха, как цель жизни, толь­ко за­ро­ж­да­лась, — «Аме­ри­кан­цы ни­ко­гда не удов­ле­тво­ре­ны тем, что у них есть. Они идут от ус­пе­ха к ус­пе­ху, но, в про­цесс по­го­ни, у них нет вре­ме­ни по­лу­чить от не­го ра­дость. Они долж­ны дви­гать­ся даль­ше. У них нет вре­ме­ни по­лу­чить удо­воль­ст­вие от то­го че­го они уже до­би­лись. Так они и до­би­ра­ют­ся до ста­рос­ти не вку­сив пло­дов сво­его тру­да.»
Как го­во­рят аме­ри­кан­цы, посвятившие жизнь погоне за успехом, — «Мы на­чи­на­ем жить толь­ко в пен­си­он­ном воз­рас­те», но эта иллюзия, которой тешат себя стареющие американцы, не подтверждается в практике жизни, — «Эти не­сча­ст­ные, бо­га­тые ста­ри­ки во Фло­ри­де и Ка­ли­фор­нии, ко­то­рые не зна­ют что де­лать с со­бой. Они име­ют дос­та­точ­но де­нег, что­бы по­зво­лить се­бе поч­ти все. Но­вые ма­ши­ны и но­вые ле­кар­ст­ва, но­вые дие­ты и но­вые ре­ли­гии, но­вые филь­мы, луч­ший кли­мат на зем­ле и в, то же вре­мя, они про­еци­ру­ют та­кое убо­же­ст­во, та­кую ни­ще­ту жиз­ни, ко­то­рую вряд ли мож­но встре­тить в ка­ком-ли­бо дру­гом мес­те.» Италь­ян­ский пи­са­тель Бар­зи­ни.
В про­цес­се по­го­ни за ус­пе­хом же­ла­ние вос­поль­зо­вать­ся уже соз­дан­ным бо­гат­ст­вом ос­та­нав­ли­ва­ет фор­му­ла Вре­мя-День­ги. Вре­мя, ис­т­ра­чен­ное на се­бя — это вре­мя от­ня­тое у воз­мож­но­стей за­ра­бо­тать еще боль­ше. Придя к финишной ленточке успеха, и получив призы, победители оказываются в стороне от общей дороги, на обочине, некому более не нужные и забытые даже своими детьми. В тот мо­мент, ко­гда, на­ко­нец, есть и вре­мя и день­ги, ока­зы­ва­ет­ся, что они не вы­ра­бо­та­ли ис­кус­ст­ва жиз­ни, уме­ния на­сла­ж­дать­ся са­мим ее про­цес­сом.

автор михель
обсудить на Социофоруме

Ещё одно место

Сейчас это место было чуждым, странным, многое здесь казалось тяжелым, непонятным. Демон размышлял, осматривался — он полюбит это место, привяжется к каждой детали здесь, к каждой мелочи. Или просто примет как есть, ему не хотелось остаться призраком, быть отторгнутым, как уже было не раз.

Огромный зал был пронизан коридором, уходящим обоими концами во мрак.
Стены коридора покрывали не слишком ровные ряды стрельчатых готических окон. Слегка подсвеченные мерцающим светом снаружи, рамы окон были похожи на оплавленные сургучные свечи. Сохраняя глухую тишину коридора, демон полетел к окну, увенчанному сверху изображением летучей мыши. Положив руки на раму, демон распял себя в проеме окна, разом оглохнув от рева врывающегося ветра. Перед ним, сколько хватало глаз, только бешено несутся тучи, увлекаемые метаморфозами плотного дыма. Снаружи било в лицо страхом потерявшегося и покинутого ребенка, тучи вспыхивали изнутри, изъедаемые тревожными молниями. Демон согласился с этим ветром, он почувствовал родственную душу со странным местом.

Отступив в тишину, демон стал всматриваться. Здесь ничего нельзя увидеть прямо, здесь нет четких очертаний и смыслов. Только под взглядом вскользь начинает что-то улавливаться, и только вместе с пониманием приходят образы. Тогда они начинают поддаваться прямому взгляду, пробуждаются звуки и цвета.

Повеяло запахом травы, пыли, мокрых дров. Проступил угол деревянного дома на ножках. Под ним поленница; мутной от грязи пленкой укрыта ненужная кухонная утварь. Протянув руку, демон осторожно положил на образ ладонь, ощутив неровную, слегка жирноватую прохладу. Это картина, пока непонятно, что с ней делать, как ее можно принять. Она вызвала удивление, открывала больше, чем демон готов был сейчас принять.

Справа картина переходит в помещение. Демон попытался уловить ее значение. Смешанное чувство теплоты, новизны, разочарования. Это комната, довольно уютная, виден диван. На нем кто-то есть. Диван очень тяжел для этого мира, его ножки пробили мраморный пол, покрыли его крошкой и трещинами. Кто-то на диване излучал веселье. Веселье постепенно становилось насмешливым, злым, требовательным. Требовательность свернулась в воронку, она тянула и поглощала как черная дыра. Демон отстранился, он понял этот образ прошлого, и этого достаточно.

Рядом он уловил еще чье-то присутствие. Перед демоном кто-то висел в пространстве. От него исходил жар печали, желание, одиночество. Шевельнулись призрачные крылья. Еще один демон, он почти ушел, остался только призрак. Из его сердца стекали шелковые ленточки и змеясь исчезали в трещинах в полу. Призрак стал просыпаться, искра радости немедленно сменилась горечью обиды, он шевельнулся. Демон бесшумно отлетел, оставаясь в перекрестье цветка гигантских теней — не стоит будить призраки, если хочешь здесь жить.

Под ногами проступил асфальт. Мимо пролетел радостный воздушный шарик. Тихая музыка… духовой оркестр. Пот сводами заиграли солнечные зайчики. Пахнет речкой. Почему? Это мост. Вокруг огромные люди. Но это не призраки, это просто образы памяти.

Демон аккуратно вынырнул из наваждения, вернувшись в зал. Теперь он заметил нишу, темное место жажды и притяжения. Медленно двинулся к нише мимо висящих в воздухе карнавальных масок, они лишь разные стороны равнодушия и боли. Стало теплее, страстная духота пахнула по всему телу, вызвав дрожь желания. Захотелось остаться здесь, воздух стал упругим, влажным. Отовсюду послышался торопливый шепот, желание дарить, слиться. Демон почувствовал, что растворяется, и сделал усилие. Не сейчас, он пришел сюда жить. С жалостью он выдернул тело из засасывающей вуали тепла, оставив тающее светящееся облачко досады. Теперь он не сможет покинуть это место, он хочет остаться здесь навсегда. И только само место может превратить его в призрак.

наваждениеДемон достиг ниши и замер, прислушался. Здесь еще пусто. Очень пусто, и очень холодно. Он встал на одно колено и положил руки на пол. Из-под ладоней поползли трещинами медленные, светящиеся золотом, молнии. Они стали разгораться, пульсировать. Теперь демон стал ощущать гораздо больше, он становился частью этого мира. Он впитывал и поил собой и сухой песок мелких дел, и звон камней неудач, и густую глину того, что хочется забыть. Да, он всего лишь аватар, он образ и мысли о ком-то, но он тоже наполнялся чувством, это тоже желание этого места. Он мост между людьми.

Утро
Оттянув прядь, Оля пыталась ее расчесать. Расческа запуталась, и девушка слегка закусила губу, еще крепче перехватив волосы. Сегодня необычное утро, Оля чувствовала какой-то непонятный подъем, ожидание чего-то. Что-то происходило в ее душе, приходили и исчезали без следа воспоминания, менялось настроение. Кто-то поселился там. Кажется, она влюбилась.

автор suavik

авторский сайт

Мы вас ждали

Передо мной остановился трамвайчик. На ржавой бочине была нарисована реклама одного эзотерического учения, под ним красовалась надпись: «Узнай день своей смерти» и телефон. Я брезгливо оглядел это старое скрипучее корыто, в голове промелькнула мысль, что совсем не хочется туда входить. Но тем не менее я вошел. Люди внутри были странными, как будто вытащенными из какого-то пространственно-временного слоя, что-то между сектой 90-х годов и потерянных коммунистов нового тысячелетия. Особенная публика. Кто-то рассеянно смотрел в окно, кто-то же цепко впился взглядом во вновь вошедшего, как бы выражая недовольство – ну вот, еще один. Я не привык вообще заискивать перед людьми, более того, глядя на таких сразу пробуждается странное желание их раззадорить. Я поймал один недовольный взгляд, на меня смотрела женщина. Вроде бы внешне она могла быть даже симпатичной, улыбка ее не была очаровательной, в руках она держала книгу – о, я даже удивился, прочитав название! Я насмешливо вперился ответным взглядом. Она, возмущенно надувшись, взгляд отвела. Я снова стал разглядывать сидящих.

– Ну что же вы стоите, садитесь, – дружелюбно прозвучало рядом. Говорил седовласый мужчина, худощавый, с живыми глазами. Вполне симпатичный человек. Я подумал, что сев, потеряю из виду половину пространства, а значит не смогу ознакомиться со всеми попутчиками. Поэтому я любезно ответил:

– Спасибо, я постою.

Да, люди в подобных отказах всегда видят мою отстраненность. Некоторых даже коробит. Вот предложит кто-нибудь на радостях пирожок, неужели я должен его съесть? Глядя на это блестящее зажаренное от души тесто, обтекающее жиром, с непонятной начинкой, «аппетитно» зажатое кривыми пальцами с грязными ногтями, протянутое мне под нос, и радушно заглядывающее в глаза существо, а я всего лишь пытаюсь уловить движение мышц лица, чтобы ненароком не обидеть брезгливым выражением мимики. Эти «из приличия» меня всегда вводили в состояние протеста. В юности все списывалось на гормоны и трудный характер, ответный вопрос – «почему я должен делать то, что не хочу?» – игнорировался. Теперь я сам взрослый, но то же самое чувство непонятости охватывает меня всякий раз, когда я замечаю бессмысленные этические телодвижения других… а они видят, что я вижу и начинают нервничать. Вот и этот мужчина как-то расстроился и даже захлопав глазами попытался куда-нибудь деть руки, вроде как смутившись и возмутившись одновременно. Казалось бы, чего так принимать близко к сердцу мой отказ? Я ценю добродушие в людях, но собственную свободу ценю все же больше.

кондуктор

Странно, но я не увидел в этом трамвае ни одного одухотворенного лица. А ведь на задней площадке сидел мужчина средних лет и явно медитировал. Глаза его были закрыты, он тихо напевал какую-то мантру. Одет был достаточно ветхо. Вокруг него сидело несколько зевак, кто-то злобно посматривал на странного соседа. Один парень с взлохмаченными волосами, увидев мой взгляд, сделал сидящему рожки и засмеялся – очень неприятно и отталкивающе. Мужчина перестал бормотать и открыл глаза. Такие стеклянные пустышки мне приходилось видеть ранее, зрелище удручающее. И собственно даже не важно, какому Богу он молится. Я вообще не склонен думать, что какому-то Богу нужно такое зомбированное преклонение. Людям уже изначально дана сила – Разум, но вот парадокс, люди часто отказываются мыслить, принимая какой-то уже готовый вариант, в котором заключена мысль, что кто-то и так за них все решит и обо всем позаботится. Желание понять таит в себе нежелание думать. Представь, что ты всё понял, но тогда тебе незачем думать, потому что уже есть система, есть вполне логичные объяснения, есть указания к действию. А если мир не понятен, тогда надо думать всегда, в каждый момент времени, надо принимать решения, делать выбор в пользу того или иного, анализировать.

Узкое сознание каждую клавишу на клавиатуре принимает за мысль и просто пользуется готовым набором клавиш-обозначений, не задумываясь о том многообразии смыслов, которое можно составить всевозможными комбинациями этих клавиш. Это равносильно тому, что принять каждую ноту по отдельности и отказаться от понятия «музыка».

Пока я разглядывал попутчиков, ко мне подошла кондукторша. Я протянул ей деньги, она взяла их в ладошку, перемотанную какой-то грязной тряпкой, и оторвала билетик. Я посмотрел на клочок бумажки и, приподняв бровь, поинтересовался:

– А почему вы мне дали половинку билетика?

– Почему половинку? Какую такую половинку? – крикливо ответила она, обернувшись через плечо. Я продемонстрировал ей билетик с рваными цифрами.

– Я так понимаю, что не мне одному вы такой билетик даете бракованный.

– Нормальный билетик!

– Вы наверное не поняли. Он оторван по цифрам.

– И что? – она вперилась в меня упрямым тупым взглядом.

О да, вахтеры и кондукторы – это моя излюбленная категория людей, не могу отказать себе в удовольствии поглумиться. Это такие зашуганные создания, которые потому громко и разговаривают, чтоб самим поверить в свою значимость. Бывает, встречаются и совсем оборзевшие экземпляры. Но для начала я все же пободаюсь.

– Я дал вам деньги, а вы мне дали не действительный билетик.

– Все он действительный! – голос ее стал еще громче. Седовласый мужчина нервно заерзал на своем сиденье. Женщина с книгой сердито нахмурилась, как бы показывая всем своим видом, что ей мешают и нужно срочно прекратить это безобразие.

– Я хочу, чтобы вы мне дали билетик с неповрежденными цифрами.

– Я вам уже дала билетик!

– Если зайдет контролер, то он не примет этот билет. Билет бракованый.

– Что вы скандалите, мужчина! У всех такие билетики, никто же не возмущается!

– Ах вот оно как! – я улыбнулся – Тогда я думаю, будет правильно позвонить в трамвайный парк вашему начальству и задать им вопрос о том, каким должен быть билет в трамвае. А то давеча в муниципальном автобусе мне дали фальшивый билет.

– Вы его по запаху определили или по отсутствию водяных знаков? – засмеялся лохматый парень.

– Нет. По поведению кондуктора. Она узнав, что на линии контроль, спешно пробежала по салону и раздала уже нормальные билетики, не многоразового использования. Я удивился и спросил ее, почему она ворует. Она обиделась и сказала, что ей мало платят. Тогда я спросил – почему она работает на такой работе, где ей мало платят? Она ничего не ответила. Я сказал, что она воровка, потому что деньги, которые я оплатил за проезд, она положила себе в карман.

– Вы просто не знаете, как бывает сложно найти хорошую работу, – нервно поджав губы, кинула мне женщина с книгой.

– Я считаю, что любую работу надо выполнять добросовестно. А если человек вор, то не надо заниматься самообманом и облагораживать подобное действие высокими словами о тяжелой жизни.

– Вы такой человеконенавистник, потому что вас никто не любит, – глаза женщины горели праведным огнем негодования.

– Не вижу связи между фальшивыми билетами и любовью.

– В вашем мире все должно быть правильно и соответствовать стандартам?

– Я всего лишь называю вещи своими именами.

От неожиданно резкого возгласа женщина подпрыгнула на месте. Вопил медитировавший ранее мужчина:

– Вы все неучи! Вы не видите пути истиного! Вам недоступно просветление! Я! Я отказался от всего, что у меня было! Я познал законы бытия! Я! Я…

Он снова закрыл глаза и начал что-то тихо бессвязно бормотать.

– Старик совсем сбрендил! – лохматый парень подкрутил у виска. Тут подскочил седовласый мужчина и какой то вымученной позой стал передергивая плечами говорить лохматому:

– Вы, молодой человек, повежливее разговаривайте со старшими.

– О! еще один сумасшедший фронтовик, – не унимался парень, – тоже просветленный? Типа учить меня будешь, неуча молодого? Аха-ха!

– А что ты сделал в своей жизни-то? – седовласый чуть успокоился.

– Ага, годами померимся, как же еще измерять количество сделанного? Скажи еще, что я типа завидую тебе или ему, – парень кивнул на медитировавшего.

Медитировавший снова открыл глаза:

– Вы должны потерять себя прежних. Только так вы познаете истины, сокрытые от вас. Вот они, драгоценные кладези, у вас перед носом, но вы не видите их, ибо слепы.

– Типичный пациент психушки! – улыбка лохматого стала еще более противной. – Вы вообще в курсе, что медитация может нанести вред? Видел я таких не раз, у нас на тренинги знакомый привел парня, тот являлся членом одной секты, медитировал по долгу и по многу, во время упражнений мог по нескольку часов сидеть неподвижно, концентрируясь на своем организме. В результате разучился общаться с людьми и даже понимать иногда человеческую речь. Сам он рассказывал, что не может сконцентрироваться, при любой попытке он автоматически входит в состояние углубления в себя. Некоторых усердных вообще заново надо обучать читать и писать. Это состояние овоща. Разум чист, можно вкладывать все, что пожелаешь. Разве это можно назвать человеком?

– Я думаю, что издевательства над овощами тоже не наделяют человека человеческими качествами, – заметил я.

– Да, как и проезд по не фальшивым билетикам, – огрызнулся парень.

Слева от созерцания в окне повернулся мужчина в очках и глубокомысленно заметил:

– Наблюдение меняет реальность, появление определенности приводит к синхронистичности, если разделить один электрон на 2, и у одного померить спин (ось вращения) – у второго ось станет такой же, как и у первого. Причем у первого электрона спин будет таким, в какую сторону его мерили первый раз.

– Ну и какое это имеет отношение к нам? – поинтересовался лохматый.

– По логике Аристотеля есть «истинное» и «ложное», но в последнее время еще добавились понятия «неопределенное» (пока еще непроверяемое) и «бессмысленное» (в принципе непроверяемое), – продолжил мужчина в очках. – Кстати, вы читали Кафку?

– Надеюсь, вы не предлагаете помериться х…ми? Не читал.

– Пока билетик не померили, мы не знали, что это за билетик. Но узнав, что он неправильный, сразу узнали, что все билетики в трамвае дефектные. Типичный квантовый эффект, – сверкнул очками мужчина.

– Прошу вас не материться! – истерично воскликнула женщина с книгой на лохматого, – вы не в казарме!

Я отвел взгляд от разговора людей и посмотрел в окно. Солнечный великолепный день, голубая синь неба проникала в душу, растекаясь по венам радостным чувством весны. Кто-то там ругается, но это там. И вообще странный трамвай. Над выходом висела реклама стриптиза. Из этой поволоки другого бытия меня вывел голос кондукторши:

– А все этот виноват! Так было спокойно, пока его не было!

– Ага, – заржал лохматый парень, – давайте его выкинем!

Я удивленно окинул взглядом их разгоряченные лица. Удивительно. Кондукторша подхватила меня за руку слева, справа пристроился седовласый, двери трамвая открылись, я не сопротивлялся. В лицо мне пахнул свежий воздух. Я глубоко и с наслаждением вздохнул, провожая взглядом скрипучий трамвай. Он мне напомнил Пепелац-гадюшник с колесиками из фильма. Не удивлюсь, если за ближайшим углом он сломается. В заднее окно на меня таращилось приплюснутое к стеклу лицо лохматого, показывавшего мне язык. Под ним наклеенный рекламный постер какого-то банка: «С нами открыты все пути». Интересная мысль для трамвая. Я обрадовался предоставленной мне возможности прогуляться по парку и весело насвистывая, перешагнул рельсы. Иду, куда хочу и безумно рад этому.

автор Лара Аури (Auri)

авторский сайт