Психиатрические байки. Экофеншуй

Началось всё сравнительно безобидно. Наш давний пациент, скажем, Андрей, совершая ежеутренний моцион, обратил внимание на то, что дворники расставляют мусорные контейнеры, которые должна потом собрать машина с эвфемическим названием «эковоз», неправильно. Всё то время, пока расставленные контейнеры ожидают своей очереди, они мешают прохожим и нарушают гармонию восприятия утреннего двора. Андрей продумал сложную схему, при которой эти ёмкости нужно было хитрым образом сгруппировать строго в определённый момент строго в определённой точке пространства — всё фэншуйно, экологично, прохожие счастливы, дворники отвешивают автору скупые мужские комплименты. Собственно, дворники их и отвесили, когда в их руки попала схема, похожая на план штабных учений «Эковозы vs педестрианы», с расстановкой, направлениями главных ударов, фланговых обходов и путей эвакуации мирного населения. Поняв, что взаимопонимания и аплодисментов не будет, Андрей обратился в ЖЭК.

Там автора мегапроекта выслушали, но улаживать его взаимоотношения с дворниками не рискнули, уж очень колоритны были эпитеты, высказанные последними по поводу новшеств вообще и экофэншуя в частности. Ну, и много-много личного.

Видя такое дружное сопротивление разумному и доброму, Андрей заподозрил ЖЭК в откатах со стороны дворников, о чём и написал в мэрию, приложив к письму свой многострадальный план. План доставил работникам мэрии несколько радостных минут, после чего написанный в вежливой форме отказ покарать нерадивых и внести гармонию в мир отдельно взятого двора был в срок отправлен адресату. Полученный ответ окончательно укрепил Андрея в подозрениях относительно коррумпированности городских властных структур, поэтому следующим письмом, с всё тем же планом битвы дворников с мусором и победой гармонии над хаосом, а также требованием покарать виновных (далее список нерадивых должностных лиц и мэр до кучи) была осчастливлена прокуратура. С уведомлением (мужик честно предупредил) о том, что в случае халатного отношения к должностным обязанностям вникать в тонкости мусорного фэншуя будет уже президент.

Представив, как наяву, картину маслом «Президент утверждает план расстановки мусорных контейнеров», а также ощутив нервное шевеление звёзд на погонах, ребята из прокуратуры на счёт «раз» подпрыгнули, а на счёт «два» прислали нашему главврачу петицию (с всё тем же планом и расстрельным списком) — мол, сделайте же что-нибудь с вашим подопечным, а то у нас тут сезон звездопада наметился! Самое интересное, что критериев для недобровольного осмотра в данном случае нет (пациент не беспомощен, угрозы для жизни и здоровья как себя, так и окружающих не представляет), и поэтому у президента есть все шансы получить письмо с картинками. Ждём.

блог добрых психиатров

Париж

Париж

Жемчужный город, ты мне станешь ближе?
Столица мод, культуры и любви!
Кораблик-остров, колыбель Парижа,
В реальность из мечты переплыви!

В чужих садах родные тени вижу
В калейдоскопе неслучайных встреч.
Среди многоголосия Парижа
Я очень часто слышу нашу речь.

Но наконец со мной поговори же
Ты по-французски: твой язык родной
Напоминаньем вечным о Париже
И о весне останется со мной.

На площади, веснушчатой и рыжей,
Я музыку услышу на бегу,
Из паутины призрачной Парижа
Сплести себе романтику смогу.

Наталья РОМОДИНА

Комендант крепости по имени Верность. О Драйзерах с любовью…

Слова — это лишь маленькие звенья, связующие большие чувства и стремления, о которых мы не говорим вслух. © Теодор Драйзер

Ознакомление с хранителями границ, традиций и отцами-основателями то ли фундаменталистики то ли модных течений, Драйзерами, происходит, как правило, неожиданно. Пока Драйзера не задело ничего за живое, он мимикрирует под окружающую среду: я такой же человек, как и все. Однако ж, если вдруг оказалось вдруг, что нельзя смолчать, Драйзер выскакивает, как чертик из коробочки, или с прямотой армейского сержанта или с уверенностью паладина в том, что его дело правое, и начинает обустраивать вокруг себя, что называется, психологический комфорт. Собственно, именно Драйзера грешат более других в сознательном причинении добра. Впрочем, в остальное время им ничего не мешает оставаться милейшими людьми, приятными во всех отношениях. Он не просто Хранитель. Он и ТЕЛОхранитель и Хранитель Устоев и Хранитель Стабильности и СОХранитель Достатка и Распорядитель Ресурсами Семьи ( здесь уже речь о широком смысле, т.е. о том, кого он считает своей семьёй). Драйзер — теневая сторона Китайской Стены социона.  Ну стоит себе стенка молча, ну и стоит, кто о ней думает? И только тогда, когда горн пропоёт сигнал опасности, стенка превращается в Бастион. И тут ты хоть осаждай, хоть связкой гранат размахивай — всё едино. Бесстрашен, упрям, твёрд и верен! А самое главное — надёжен. Это как раз тот, с кем в разведку идти можно и если уж он с тобой в связке, то страховку не обрежет и помирать одного не оставит. Вот она эта связка БЭ+ЧС и есть. В отличии от Максовской БЛ+ЧС, в которой есть смысл защиты системы и порядка. Максу нужно чтоб правильно было, чтоб не разрушались внешние системы, созданные в его внутреннем пространстве,
а Драю, чтоб справедливо, т.е. системы его внутренних ценностей, которые он переносит на тех, за чьей спиной встал с ружьём.

И если с другом худо, не уповай на чудо, иди всегда, иди, мой друг, дорогою добра (с)

Кстати, об отношениях. БЭ

Друзья – люди, которые хорошо вас знают, но любят.(С)

Оттенки отношений — это то самое ядро, на котором всё и основано. Чтобы понять, как к тебе кто-то относиться достаточно поговорить — интонация и взгляд все скажут сами. Замечаешь малейшее изменение в отношении к тебе конкретных людей, других людей между собой — они попросту постоянно притягивают внимание. © Kseniya-alien

Этика отношений у нашего героя-паладина экспертно-программная. Никто не разбирается в клубках и переплетениях человеческих взаимосвязей с большим прилежанием и упорством, нежели  паладин добра – Драйзер. Прекрасно ориентирующийся и в плюсе и в минусе, этот комендант крепости по имени Верность, хорошо осведомлен, кому, сколько и насколько можно доверять, и в чем разница между беззаветной верой, трогательной доверчивостью или разумной достоверностью. Все отношения между людьми вообще Драйзер готов рассматривать гипотетически, отношения между людьми близкими – примерять на себя, входить в положение, и предпринимать постоянные попытки того, чтобы по каналу взаимопонимания всегда была хорошая обратная связь.  К отношениям Драйзера относятся очень трепетно и чутко реагируют на любые, еще пока незаметные изменения. Ориентирующийся в минусе белой этики Драйзер не находит ничего дурного в том, чтобы сказать неприятному человеку то, что он о нем думает, и этим самым оградить себя и близких от нежелательного вмешательства в личную зону. А почему так? Да потому что Драйзеру нужно, чтобы его любили, и за искреннее такое отношение он жизнь отдаст, а неприятный человек, — это покушение не только на суверенитет Драйзера, это нарушение душевного комфорта его близкого окружения, которое его любит, вот, поэтому Драйзер и палит прицельно в покусителя из тяжелой артиллерии негативной белой этики. Но вообще-то одновременно Драйзерам свойственно щадить людскую самооценку, и если неприятель не предпринимает попыток распоряжаться в драйзерской епархии, он может оставаться  столь плохим, сколь ему угодно, потому как взрослых людей не воспитывают. Самое эффективное оружие минусовой белой этики – игнор, гнушаться надо, к Драйзерам не пристает хамство или вызывающие поведение, вообще, всем ясно, что в присутствии Драйзера так себя не ведут.  Что касается плюса этики отношений, конечно, любому, а не только Драйзеру, хочется общаться с людьми увлеченными, которым можно доверять, у которых  есть чему поучиться, и с которыми отдыхаешь душой, так вот, Драйзер, ориентируясь на человеческую мотивацию, находит для своего ближайшего окружения именно таких.  Найдите среднестатистического Драйзера, и убедитесь, что реально, это комендант крепости по имени Верность, за стенами которой собирается цвет общества, достойные и интересные люди. Красна изба пирогами, а Драйзер – знакомствами. Настоящих друзей у Драйзера не много, но все они – соль земли, Драйзер, как истинный ценитель добра, великолепно отличает зерна от плевел, и, стыдно сказать, сортирует отношения по значимости. Особо близким он рассказывает об отношениях все, что они способны расслышать, если находят время, для недалеких – молчит, как партизан на допросе, он слишком верен отношениям, чтоб разбрасывать информацию о них куда попало.  Хранитель полностью оправдывает свое название: сначала сохраняется информация, потом – отношения, а уж только потом – традиции. Еще Драйзера мастера игры на дистанции, крепость должна быть защищена от посягательств, а внутри крепости – безопасно для усталого путника. Близких Драйзер выводит из негативных отношений ако матерый волчара, срывающий флажки с веток, чтобы вывести стаю из оцепления.  Если так сложилось, что человеку на дальней дистанции указано его место, и даже грубо, то с близким человеком Драйзер себе такого не позволит, — своих – поберечь бы надо, с ними жить, и им есть кому и за пределами крепости по имени Верность, нагрубить или обидеть. Вообще-то как себя вести в обществе, Драйзер декларирует направо и налево со всей мощью отрицательной этики отношений, но для близких всегда есть исключительное участие и добросердечие. В пределах крепости нет места ссорам, — лучший способ испортить отношения – начать их выяснять. Тут в помощь приходит знаменитый драйский сарказм, если плотина терпения Драйзера провывается, — потоки сарказма могут захлестнуть город, но вообще-то драйская ирония над положением может быть даже забавна.   Выяснять отношения Драйзера не любят, но умеют, поэтому они предупреждают кризис или разговором по душам или, напротив, уходя в зону молчания, чтоб на эмоциях не ляпнуть чего лишнего, о чем потом придется сожалеть. Среднестатистический Драйзер в принципе, хорошо владеет собой.

Бесстрашный белый этик со щитом отражающим черной сенсорики. ЧС

Если сунется какой – мне тебя учить не надо – сковородка – под рукой! (С)

Нужно без жалости отрывать башку всякому, кто порочит высокое звание либерала-гуманиста!(С)

У любого человека любого типа существует «точка принятия решения». То есть место или момент с которого человек осознанно или нет принимает решение: о своём дальнейшем поведении, эмоциональной реакции и т. д. И у любого индивида есть возможность её отследить. Судя по выше написанному в данном случае она завязанноа на призыве о помощи. То есть призыв о помощи — ответное действие слеплины. Есть такая игрушка: 1. призыв о помощи
2. спрашиваешь себя: чегочеловек хочет? (реально, а не декламирует)Зачем? Почему от тебя? На сколько это для тебя приятно-напряжно? За чем лично ты хочешь ему помочь(честно никто ж не слышит)
3. принимаешь решение и БЕРЁШЬ НА СЕБЯ ОТВЕТСТВЕННОСТЬ за согласие или отказ. То есть на выходе: Я ТАК ХОЧУ или НЕ ХОЧУ, а не МЕНЯ ЗАСТАВИЛИ
Если трудно со словами можно образами. Так и представляешь себя полной марионеткой на ниточках, которую, кто как хочет тот так и дёргает….
В принципе для начала хорошо просто научиться понимать чего же хочешь именно ты и зачем тебе это надо?. Любые изменения начинаются с честности с собой ©
Ликка

Конечно, Драйзер называется Хранителем. Но… сохранять отношения в какой-то стабильной фазе, а то и заспиртовав и ватой обложив, Драйзер скиснет. Вообще людям свойственно развиваться. Свойственно это и отношениям. Инструментарий работы с людьми бесстрашного белого этика – волевая сенсорика! Черный шарик, заряженный плюсовой энергией, срабатывает на нарушение границ: чужой земли не надо нам ни пяди, но и свой клочка не отдадим.  Комендант крепости становится паладином  перед ее вратами. Конечно, могут пойти и на таран, ломая традиции, сокрушая обычаи, извращая представления об отношениях между людьми в плане сотрудничества, так вот, задача паладина – не допускать. Обоюдоострый меч разящей белой этики в руках черной сенсорики  под девизом «защитить невиновных!» — оружие массового поражения. Хоть Драйзер и этик-интроверт, но в случае чего за ним не заржавеет и направить людей на отражение атаки, Драйзеру с плоховатенькой логикой и ущербной интуицией, обычно трудно понять, откуда может быть покушение на свободу, но если поймет, то действует молниеносно. В отличие от стойкого ферзя-Максима – разведка боем на танке, суть Драйзра – верная Ладья – защита и оборона в нескольких направлениях, это и ПВО и мины-ловушки и законность и порядок, — презумпция невиновности. Пока не доказана вина, и подозреваемый под юрисдикцией Драйзера, Драйзер никому не позволит обойтись с ним плохо.  ЧС определяет мотивацию, отчего человек так поступает, и как эту мотивацию можно изменить. Творческая силовая сенсорика суть инстинктивное управление ресурсами, в том числе человеческими, но если Максим, деловик Драйзера, незаменим в руководстве управляемой структурой, Драйзер приручает и направляет разнородные толпы, со структурой ему стравиться трудно, а вот переманить еще неопределившийся народ на свою сторону – запросто. Оставьте прямые бои Максимам,  а Драйзера запустите  в тыл неприятеля, он замечательно сформирует там партизанское движение, причем, сам не попадется, так как обладает свойствами эмпатической мимикрии, — руководит слухами и направляет общественное мнение. Еще Драйзер хорош, когда рыком «да вы офигели?!» останавливает неорганизованную толпу линчевателей, Драйзер уверен, что доказывать надо вину, а не невиновность.  И ведь прислушиваются же! К потокам белой этики, каскадами разливающейся между тем, кого следует защитить и людьми, до конца не уверенными в своем праве карать. Это все – способности черной плюсовой сенсорики к ориентации на местности, по обстановке и по отношениям между людьми и законом. Для особо близких у Драйзера существует элемент особого наказания (да, своих он никому не позволит наказывать, все сам, все сам…), состоящий, в основном, в отказе от различных бонусов от «не сделаешь этого, не будет тебе того и точка» до «нет тебе более доверия!». На вопрос, что мне будет, если я преступаю законы крепости по имени Верность, апологет плюсовой черной сенсорики скорее всего ответит: лучше бы тебе задуматься о том, чего ты в этом случае лишишься. И – действует. На многих действует.

Белое полотнище логики как флаг парламентера. БЛ

Мужская железная логика для женщины – металлолом (С)

Мозг человека состоит на 90% из жидкости. Но у некоторых – на 50% из тормозной. (С)

Иногда бывает так, что более старые или более объемные правила перекрывают для меня правила посвежее или полокальнее. Например, на этом форуме в правилах записано, что принято обращение исключительно «на ты». И я честно пытаюсь. В итоге все сводится к тому, что я стараюсь вообще не обращаться. Потому что у меня крепко на подкорке сидит, что ВЕЖЛИВО — обращаться «на Вы». Если бы еще общение в режиме реала происходило, может, и проще было бы, а тут — ну совсем никак! Мне чтобы «на ты» перейти надо понять, что собеседник не против этого. Для этого собеседник должен вслух об этом сказать или хотя бы обратиться «на ты» ко мне первым. В общем, вот такой пример. © AgA

Парламентер Драйзер тот еще, договариваться, в принципе, умеет, но… и на солнце есть пятна, а что до белой ролевой логики Драйзера, там уже не пятна – там дыры от ежедневных затирок. Драйские системы: за вход грош, за выход – миллион. Логика-то ролевая, но со знаком минус, поэтому уйти не в ту степь Драйзеру в поисках аргументации как два байта переслать. Любимый аргумент Драйзера  «потому что нельзя» и поди докажи, что это не так. С лету Драйзер доказательств не понимает, а в том, что ему нужно время, признаться стыдно. Вообще-то Драйзер демократичен и либерален, и уверен, что все, что не запрещено, то разрешено, и поэтому иногда специально подчеркивает: а вот что конкретно преступать нельзя ни при каких обстоятельствах. Нормативная функция несет социальные нормы, а они негибкие. Например: вставать пораньше, потому что нельзя опаздывать на работу. Быть предупредительным с родственниками, потому что нельзя их расстраивать. Носить паранджу, потому что нельзя быть красивой такой. Драйзера вообще упертые, а уж в формализме застревают, как моль в нафталине, и выковорить их оттуда можно только практически продемонстрировав устарелость или неприменимость норм, да и то нужно делать максимально аккуратно, потому что Драйзер, которому нарушили табу без предупреждения, в гневе страшен, и если вы покидаете территорию, не желая считаться с ее обычаями, то к вашему возвращению там будут сменяны замки.  Строить и прокладывать взаимосвязи причинности Драйзер не будет, чай не Робеспьер, а просто волевым усилием вычеркнет или табу или преступившего табу из своей жизни. Поэтому законы драйзеричества очень просты, но преступить их можно только однажды. Драйзер же, пытающийся вернуться на путь логики, зрелище жалкое, потому как часто ошибается, переправляет, снова ошибается, запутывается в хлам и застревает в между двумя соснами, не видя третьей. Если логика идет далее сведения бухгалтерского баланса или счетов между двумя преступными группировками, то Драйзеру работу по ней лучше не поручать, хочешь сделать хорошо – сделай сам.

Боль моя , ты покинь меня. Интуитивно недоступен. ЧИ

Когда я это сделал, я еще не знал, что это невозможно (С)

Как реализуются положительные возможности ощущаю. Считаю это нормой. А вот когда неожиданная плохая возможность реализуется — думаю: «Ну вот опять… ну почему именно со мной?»© Neko-V

Вообще-то драйская проблема в том, что он попадает в ловушку того, что верит в возможности. Если для Максима «не можешь – научим, не хочешь – заставим» — стимул развиваться и делать карьеру в единожды выбранном направлении, то Драйзера страх «а вдруг не смогу, не обладаю творческим потенциалом, не сумею» часто вынуждает метаться в переборе равноценных вариантов: с каким из них справиться-то можно? Драйзер на перепутье выглядит похлеще Ильи Муромца, читающего: «Налево пойдешь – богатым быть, направо – женатым быть, прямо пойдешь – убитым быть». Логики самоопределиться у Драйзера не хватает, душа болит: а вдруг я сделаю неправильный выбор, и он, бедолага, застревает между двумя возможностями, и боится предпринять шаги. Нет, если какая-нибудь возможность развернется и щелкнет Драйзера по лбу, он в ответ резво щелкнет челюстями, только проблема в том, что возможности не столь любезны, и шансов не предоставляют. Ах, если бы кто-нибудь мог сказать: иди и у тебя получится.. Хотя  тем, кто говорил, что получится, а потом свернул с пути, тем Драйзер не доверяет. Выбрал – пройди до конца, не полощись по ветру, если ты чуешь нюансы изменения возможностей и используешь это – тебе почет и уважение, но если ты перекидываешься с одной на другую, так ничего и не достигнув – ты пустой, никчемный человек, а Драйзер таковым быть не хочет. А уловить возможности слабо.. В этом и противоречие.

Временные проблески. Белая интуиция. БИ

Господи! Дай мне смирения принять то, что я не могу изменить; дай мне сил изменить то, что я не могу принять; и дай мне мудрости отличить одно от другого.(С)

Но, к слову говоря, личная тачка и «быстрее успеть» — это совсем разные вещи!!! у нас на 1 месте по успеваемости — такси, потом маршрутки. в идеале — если вам машину будут обслуживать, готовить к поездке, прогревать, если нет пробок, если кто-то поспособствует удачной парковке, тогда да, возможно)) © NIK_ALEX

Так же как и Максим, Драйзер к прогнозированию шанса на времени более чуток, нежели к самому шансу, который не узнает даже, если случайно на него наткнется. Но если Максим уверен, что все будет хорошо, то интуиция времени Драейзера в том, чтоб предупредить появление всякого худа, лиха одноглазого, сглаза однолихого и прочих природных и отношенческих катаклизмов, с чем и справляется по мере сил. Одновременно это и успокоение себе любимому, если вдруг что не удастся, в принципе, все когда-нибудь удается, ну не удалось на этом временном этапе и именно это, так найдем что-нибудь другое! Сидят в функции интуиции Драйзера индивидуальные нормы, эксклюзивное восприятие воспитания и среды, то есть, приучили его бояться изменений и хотеть стабильности – так и будет, приучили с улыбкой провожать в прошлое неудачи – тоже так оно и сложится. Конечно, иногда хочется выглядеть полномощносильным прогнозистом хоть в собственных глазах, но, прогнозы Драйзера оправдываются исключительно в области человеческих отношений. Драйзер – негативист, и норма его белой интуиции – предупрежден, значит, вооружен.

Суггестивная деловая логика – ход ладьей. ЧЛ

Хочешь помочь новичку – делай вместе с ним.
Хочешь помочь старику – делай вместо него.
Хочешь помочь мастеру – отойди и не мешай.
А хочешь помочь дураку – сам дурак! (С)

Делаешь для человека то, что ему надо — не потому, что это услуга за услугу и что его можно будет потом привлечь к помощи. Просто потому что можешь, а человек в этом нуждается. То есть эти люди для Драйзера автоматически попадают в близкое окружение. © Эвита

Увы, в отношении деловой логики Драйзер – ладья, совершающая ход по указке и не способная сменить направление. Конечно, последнее можно отнести к ответственности, Драйзера , взявшие на себя ответственность, уже самолично ее не снимают, — везут воз до пункта назначения. Слабенькая внушаемая плюсоватенькая деловая логика Драйзера говорит ему, что работать надо на совесть. Но оптимизировать трудовой процесс Драйзеру страшно, а вдруг что пойдет не так? Драйзерский конек – точный миллиметраж, Драйзер замещает недостаток логики избытком сенсорики, если научить Драйзера делать что-то, он будет оттачивать мастерство. Драйзер умеет оперировать ресурсами, совершенно не разбираясь в их свойствах, может не видеть способы облегчить себе труд. Технологии сложны для понимания еще и в том, что если для болевой функции все-таки можно задать близкому человеку вопрос: а как ты думаешь, из этого что получится?, то суггестивная слабоосознаваемая, она вопрос задать просто не догадается, и так и будет пахать дедовским методом на устаревшем оборудовании со всей ответственностью положительной функции, пока не придут Джек или Штирлиц и не объяснят новую технологию или усовершенствование процесса.

Эмоционально устойчив. ЧЭ

Просто ты умела ждать, как никто другой (С)

Когда человек трезв, его настроение может упасть, а он сам – нет, когда человек пьян, он сам может упасть, а настроение – нет. (С)

В большой компании эмоциями не фонтанирую, это уж точно! От спокойного интереса до скованности — вот так  выглядит со стороны мое эмоциональное состояние в большой компании. © AgA

Любая устойчивость порождает ограничения. Драйзер – весьма эмоционально устойчивый тип. У него иммунитет к патетическим речам, слезам и размазыванию соплей по лицу. Нет, жалость Драйзер испытывает, но из того, что драйская этика эмоций функция положительного рода, считает жалость чувством стыдным. Драйзер может показаться сухим и не ласковым, не способным на сочувствие, но это не так. Он не способен проявлять сочувствие на словах, хотя бы потому, что эмпатически чувствителен, а раз я чувствую то же, что и ты, к чему вообще слова? Свои чувства Драйзер склонен доказывать делом. Если он кого любит, он не будет скрывать это, кокетничать, стесняться или эпатировать любовь,. – он прямо и честно скажет, если сочтет нужным. Чувства коменданта крепости по имени Верность, как правило, охраняются так же ревностно, как и крепость, Драйзера ограничены тем, что не могут предать свои чувства. Если же чувства мешают правому делу, чувства замораживаются до лучших времен. Драйзер спинным мозгом чувствует эмоциональный фон около себя, а значит, разбирается в уместности проявления чувств. А для того, чтоб отношения развивались в положительном ключе, нужно постоянно выравнивать этот самый эмоциональный фон. Где – ласковым взглядом, где – немым укором, где – гневом, где – состраданием. Но очень важно – не переборщить. Драйзера своих чувств никому не навязывают, но и себе навязывать ложный стыд, вину или жалость не позволят. Потому не ноет, не жалуется, дёру даёт от  надрывного трагизма отрицательной этики эмоций, который без слов кожей ощущает вместе с чувством беспомощности, когда нужно словесно утешать. Драйзеру легче активно действовать даже на похоронах, чем сидеть и в унисон слёзы лить или слова поддержки из себя выжимать, которые при всей внутренней сопереживаемости ну не находятся и всё тут!

Белая сенсорика демонстрационная. БС

Настоящий джентльмен всегда пропустит даму вперед, чтобы посмотреть, как она выглядит сзади (С)

Если Драй не идет к врачу, значит здесь-и-сейчас у него есть более важные задачи, которые надо успеть решить до того, как совсем свалится. я не знаю, даст ли мне больничный врач, к которому еще надо выстоять очередь в жуткой поликлинике полдня, что очень утомительно. но вот начальство меня точно не поймет. боюсь, меня просто выставят за дверь. кому нужны сотрудники, которые болеют и утомляются? в любом случае мой объем работы останется за мной. поэтому я стараюсь равномерно распределять нагрузку. © Эвита

Демонстрации Драйзер из своего самочувствия никогда не устраивает. Но его сильная фоновая сенсорика ощущений имеет знак минус: Драйзеру свойственно замечать сначала недостатки, неудобства окружающей среды. И – устранить по мере сил, а то дискомфортно. Устраняет глюки и облагораживает место своего обитания Драйзер молча, ну… разве что скажет в сердцах: Ну полный феншуй! Приличные люди в таком хлеву жить не могут. И – в руки метлу, тряпку или лопату. Грязной работы Драйзера не боятся. Они боятся работы бесполезной. Драйзер не пойдет с метлами на улицы, поднимая клубы пыли, он, скорее, добьется, чтоб на каждом перекрестке стояла урна, потому что чисто не там, где метут, а там, где не мусорят. В отличие от Дюмы или Макса, Драйзер пятой точкой чует все возможные неприятности со стороны капризов погоды или человека без капризов. Если уж собираться куда, надо взять с собой и теплые вещи (а вдруг холодно?), легкие (а вдруг жарко?)  и много всякого разного (а вдруг сопли, а мне на митинг?). В быту Драйзер весьма прихотлив, но, в его защиту можно сказать, что быт он способен обеспечить себе и сам, а уж что до душевного комфорта, то Драйзер убежден, что сытые – более лояльны, и может непринужденно кормить близких, чем Бог послал, старясь из посланного извлечь максимум разнообразия.  Еще, оправдывая свое звание Хранителя, Драйзер стоит на страже охраны труда как такового. Слабая деловая логика и сильная этика отношений в унисон диктуют ему, что труд должен доставлять радость и приносить пользу, первое возможно только при достойных условиях, второе – при достойной квалификации и оплате труда, соответствующей квалификации. Драйзер не будет жилы рвать или работать на износ, да и Вам не позволит, надорветесь еще, а кому потом вправлять Вашу грыжу? Именно на этом и происходят стычки Драйзеров с Жуковыми по предотвращению знаменитого русского рывка – на требование Жука «есть такое слово «надо!», Драйзер отвечает любимым аргументом с нормативной функции «потому что нельзя… заставлять людей работать на износ/приступать к бою, не оформивши стратегию/требовать результатов, не определившись со временем исполнения и т.д и т.п.». На страже интересов своей крепости Хранитель стоит намертво.  Но в крепости должно быть чисто, комфортно в быту и честно в отношениях. Это – приют для усталого путника, и он должен быть добрым.

_________________________________________________________

А теперь, какова традиция, таковы и Драйзера. Если Максим – ферзь и танк, то Драйзер – ладья и трактор. На тракторе пахать можно, только не переусердствуйте с черным сенсориком, где сядешь, там и слезешь, — пусть сам пашет, выделите только ему надел, соответствующий его способностям.  Где водятся Драйзера? Ооо, эти почетные мимикристы  обретаются во всяком приличном обществе. Так вот, как только Вам удалось определить, что общество приличное, ищите, где по воде идут круги? Кто является хранителем правил поведения в этом обществе? Существует возможность найти целый рассадник Драйзеров и подобрать из него себе цвет по вкусу.   Далее следует помнить, что черный сенсор стоит на страже границ суверенитета, и сам к Вам никогда не полезет, значит, если он приятен, нужно просто воспользоваться его приглашением на его территорию. А там уже можно полюбоваться на то, как Драйзер плетет кружева отношений. Для того, чтобы завести Драйзера, потребуется время и терпение, ну.. если Вы имеете представление о технологиях, то .. приблизительно так же, как завести трактор, только трактор живой и человечный. А.. это Вы уже не знаете, что такое? Ну так интереснее будет разобраться!   Разнообразие Драйзеров радует приятными для глаз спокойными цветами. Заведя себе Драйзера, Вы всегда можете рассчитывать на помощь и защиту, на то, что Вас будут ждать, как никто другой в маленькой домашней крепости по имени Верность.

Город

Натыкаясь на спины и стены,
Словно сдавленный штампами Бог,
Город борется с собственной верой,
Продираясь сквозь людный поток.
В переходах меж жизнью и небом,
В поездах, жгущих светом тоннель,
Кто-то всё ещё дышит и верит,
Слышит где-то по крышам капель.
Натыкаясь на судьбы и лица,
Продираясь сквозь общий запрет,
Я иду в переходах по свету
Уже сотни и тысячи лет…
Мне казалось, что я не смогу так,
Мне казалось, что это тупик…
Но и я прижилась и привыкла,
И здесь каждый так же привык.
Город в давке и утреннем смоге
Провожает меня до стены…
И, сгоняя прохожих с дороги,
Дарит ночью нам странные сны…
Незакончены мысли, и пылью
Заметён смысл наших шагов…
Жизнь идёт. Мы живём. И не нужно
Объяснений, взглядов и слов.

автор Осень…

С Днем Победы!

8 мая 1945 года в 22:43 по центральноевропейскому времени немецкий генерал-фельдмаршал Вильгельм Кейтель, маршал Советского Союза Георгий Жуков и главный маршал авиации Британии Артур Теддер подписали Акт о безоговорочной капитуляции Германии.

© victory.rusarchives.ru

Здание немецкого военно-инженерного училища в пригороде Берлина – Карлсхорсте, в котором проводилась церемония подписание Акта о безоговорочной капитуляции Германии.

© victory.rusarchives.ru

Подписание генерал-фельдмаршалом Кейтелем В. Акта о безоговорочной капитуляции всех вооруженных сил Германии. Автор съёмки Марк Редькин.

© victory.rusarchives.ru

Командующий 1-м Белорусским фронтом Маршал Советского Союза Г.К.Жуков подписывает Акт о безоговорочной капитуляции всех вооруженных сил Германии.

65 лет прошло с того памятного 9 мая, когда на весь мир прозвучало долгожданное « Победа!». Этот день навечно вошел в историю как память о беспримерном подвиге советских людей, их мужестве и стойкости.

Вечная память героям…

Вечная слава победителям!

24 года спустя. В память о Чернобыле

26 апреля – годовщина Чернобыля. А также международный день жертв радиационных катастроф.


Раз такие дела, рассказываю.Я родилась в Припяти в 1977 году и жила там  до  27 апреля 1986 года. На момент аварии мне было 9 лет, так что я всё помню, насколько, конечно можно помнить события двадцатипятилетней почти давности…

О том, что что-то  стряслось я узнала утром  26 апреля (это была суббота). Мама разбудила меня в школу и выяснилось, что Дина, моя старшая сестра, не уехала на соревнования. Хотя должна была  ещё в шесть утра. На вопрос  «почему?» мама как-то невнятно ответила, что их не пустили. Кто не пустил? Как не пустил? В общем, мама с Диной честно притопали к шести на автостанцию и там люди в форме велели им разворачиваться и быстро идти домой. Почему? Потому что. Быстро идите домой. Это шесть утра. Напомню, рвануло в половине второго ночи.  Спросить и посоветоваться маме было не с кем: телефона не было, отец уехал в командировку, а стучать к соседям было рановато. В результате утром мама отправила нас с Диной в школу.
В школе тоже творились невиданные до сих пор вещи. Перед каждой дверью лежала мокрая тряпка. Возле каждого умывальника имелся кусок мыла, чего раньше никогда в жизни не было. По школе носились  технички, протирая тряпками все что можно.  Ну и конечно слухи. Правда, в исполнении второклашек слухи о взрыве на станции выглядели всем уж нереально, а учителя ничего не говорили. Так что я не переживала особо.
А уже вначале второго урока в класс зашли две тётечки и быстро раздали нам по две маленькие таблеточки..
Я до сих пор думаю – как бы не хаяли впоследствии действия самых разных ответственных товарищей в ту ночь, но.  Директоров школ и садиков должны были поднять с постели, чтобы в восемь школы были выдраены, мыло разложено, а учителя проинструктированы на предмет окна-не-открывать-ни-в-коем-случае. И йодные таблетки раздавали детям уже в 9 утра. Как знать, может  я сегодня не инвалид  именно потому, что  мне дали те таблетки утром, а не вечером.  (Так, для справки. В наших местах человекам всегда немножко не хватает йода.  И щитовидка, которой  это йод нужен, активно его тянет. А из реактора выбросило в воздух добрячее количество радиоактивного йода. И тут начались нехорошие наперегонки – если успеть сунуть в организм  нормальный йод – всё хорошо. Но если щитовидка цапнет радиоактивного —  всё плохо. Вывести его уже нельзя, функция нарушается необратимо…)
Уроки мы досидели все, но после всем велено было идти прямо домой и на улице не гулять. Последний учебный день в припятских школах. Всё чисто вымыто, окна закрыты…
В бассейн нас мама уже не пустила. Соседи метались друг к другу и передавали новости. Надо сказать новости были умеренной страшности:  да сильный взрыв, да пожар. Но пожар естественно тушат и надо понимать потушат в конце концов.  Про радиацию естественно все догадались, но какой конкретно уровень  в Припяти? И какой нормальный? Насколько вообще всё это страшно? И что делать, если уехать из города уже нельзя и связь междугородняя не работает?
Говорят, часть народа таки рванула на своих машинах  через лес. И говорят, они отгребли самые большие дозы, поскольку проехались по самым грязным местам. Не знаю, но верю. Лес-то реально порыжел вокруг станции.
Вечером таблетки разносили по квартирам. Но к тому времени народ сообразил наглотаться обыкновенного йода с молоком.
А рано утром 27 апреля объявили эвакуацию. Разумеется временную. Но для полного ступора хватило и «временной». Эвакуация это что-то из фильмов про войну. Куда нас повезут? Насколько? Где мы будем жить? А как же работа? А как детей грудных везти? Домашних животных брать или нет? Что из вещей брать? Денег сколько? Документы? Еду какую?…Катастрофа на самом деле.
Во двор нас выгнали к 12-и. Не знаю зачем так рано. Потом еще  два часа все мялись во дворе. Расспрашивали дядьку милиционера куда едем и насколько. Куда он не знал,  но пообещал, что вернёмся через три дня. Вот и знаю, что не мог он ничего другого сказать, а всё равно обидно…
Наконец и к нам автобус завернул. То есть два или три даже, не помню. Погрузились и поехали. Когда мы влились в общую автоколонну, народ как пришибло…  Бесконечная, чудовищная колбаса… Припять это почти 50 тысяч человек – больше тысячи автобусов.  Как-то вдруг почувствовалось, что если пригнали за 36 часов БОЛЬШЕ ТЫСЯЧИ автобусов, то всё серьёзно.
Кстати сейчас только понимаю, что эвакуация Припяти это был логистический подвиг. Я не знаю когда было принято решение вывозить людей, но на организацию вывоза и расселения (!) 48 тысяч было  чуть больше суток. Это уму непостижимо, если вдуматься.
Ехали тоже муторно и долго. Останавливались где-то в полях, снова ехали. Постепенно автоколонна рассасывалась по сёлам. Наши несколько автобусов остановились в селе «Яблонька». (Кстати глянула по карте. Аж Ровненская область!) Вечер, темнеет. Вышли помятые припятчане, вышли пришибленные местные. Вышел председатель.  Расселение выглядело так: председатель тыкал в семью местных и объявлял кого они забираю  к себе. Тыкнутые/объявленные расходились по домам.
Честно говоря, наверно в наше время такое не возможно. Нет, вы представьте, то вас вызывают во двор, пусть даже с милицией и горисполкомом в полном составе и объявляют, что вы должны  поселить у себя каких-то людей, вывезенных из заражённой зоны, причём бесплатно и неизвестно на сколько.  Сейчас бы народ скрутил  законную конституционную фигу в такой ситуации. А сельчане нас приняли и слова против не сказали. Расспрашивали и сочувствовали.
Нас забрала  к себе семья хорошая, но уставшая и замученная какими-то своими проблемами. Накормили ужином, уложили спать. Спасибо им.
А утром мама приняла решение добираться к бабушке  с дедушкой в Черкасскую область. Мы ещё верили, что через три дня сможем вернуться, но сидеть три дня на шее у замученной семьи не хотелось. Позавтракали, попрощались и потопали к трассе. Собственно, припятских топала целая колонна, уезжали все, кому было куда.
На перекрёстке просёлка с трассой стоял гаишники и тормозил для нас попутки. Просил отвезти на автостанцию. Вряд ли нашему водителю было нужно на автостанцию, но он нас отвёз.
На автостанции естественно была полная неразбериха с автобусами и билетами – большая часть рейсов была отменена, на вокзале свалка. Но нас посадили. И наверно довезли бы бесплатно, если бы у мамы не было денег. Припятчане уже стали всесоюзными погорельцами…
К вечеру добрались до родного села. Бабушка плакала и у деда глаза были красные. Похоже, они нас уже не надеялись увидеть живыми. Было кстати отчего. Официальных сообщений – никаких. Связи с Припятью нет.  Город закрыт.  А слухи ходят примерно такие:  ЧАЭС взорвалась, слой пепла 20 см, живых не осталось. Вот что им было думать трое суток?..
А ещё через день прилетел папа. Он страху тоже натерпелся, но меньше. Головная контора «Гидроэлектромонтажа» находилась в Питере – там ему объяснили что к чему, отпустили в срочный отпуск, а куда ехать он сам догадался. Папа немедленно сунул нас в машину и отвёз в черкасскую областную больницу.
Больница оказалась забита припятскими – всех принимали укладывали в стационар, хотя совершенно не представляли, что с нами делать. Для начала отвели в подвал. К дозиметристу. Видимо его прислали откуда-то срочно. Обмеряли нас дозиметром. И даже неохотно сообщили результаты. В разных местах  от 50 до 600 микрорентген. Но на вопрос » а норма сколько?» честно ответили, что понятия не имеют.
По поводу дозы, сразу скажу – даже сейчас определить много это или мало не могу. Во-первых, это тогда дозы мерили рентгенами, ну БЭРами ещё. А сейчас глянула – греи, зиверты какие-то…  Но вот из Вики выяснила, что в среднем эвакуированные получили по 0,33 зиветра, а отсюда узнала, что 0,33 это средняя доза. И вот ещё цитата. «Выдающийся шведский радиобиолог Р.М.Зиверт еще в 1950 г. пришел к заключению, что для действия радиации на живые организмы нет порогового уровня. Пороговый уровень — это такой, ниже которого не обнаруживается поражения у каждого облученного организма. При облучении в меньших дозах эффект будет стохастическим (случайным), т. е. определенные изменения среди группы облученных обязательно возникнут, но у кого именно — заранее неизвестно. »  То есть сколько мы получили неизвестно и как нам это аукнется – тоже.
В больнице нас продержали две недели. Развлекали ежедневным мытьём по полтора часа, ежедневными анализами  и  горстями витаминов. Через неделю народ взвыл и затребовал свою одежду и немедленную выписку. (Одежду отобрали в первый же день – выдали больничные пижамы и халаты.) На что народу объявили – мол,  мы бы и рады, но одежды нет. Её отправили на дезактивацию и когда вернут не известно. Народ приуныл, но в халате и тапочках из больницы не выпишешься.
А ещё через неделю пришли деньги на новую одежду. Не знаю как это технически и бухгалтерски делалось, но с нас сняли мерку и через день привезли новую одежду. Не помню, что досталось маме, а нам с Диной два платья. Оба на три размера больше чем нужно. В результате моё платье надели на Дину, а меня завернули динино и мы отправились в магазин, даже не заезжая домой. Купили мне нормальное приличное платье. А потом заехали в парикмахерскую и срезали мои замечательные длинные волосы – они продолжали фонить даже через две недели ежедневного яростного мытья…

Эвакуация для меня на этом закончилась, началось время «после аварии».

mamasha_hru
отсюда

Учебная тревога

С некоторой ностальгией вспоминаются времена,когда учения по гражданской обороне сводились к заучиванию цепочки, по которой нужно было оповещать друг друга о случившемся ядерном взрыве. Живо представлялся телефонный разговор в апокалиптических тонах окружающей обстановки:

— Любовь Александровна, вы грибочек-то видели? Ну, как же вы на кухне в окно гляньте, там и обзор, и ракурс…Увидели? Ну, передайте дальше по цепочке, что сбор в дурдоме, оттуда выдвигаемся на заданные позиции. Ага, и вас. Ага, и вам.

Ну, и обязательно нужно было знать точку развёртывания эвакуационного дурдома. Собственно, запоминалось название населённого пункта слёту: Старое Эштебенькино. Так что в случае ядерной войны кто куда, а мы — в Старое Эштебенькино. Всем составом.

Время шло, и оказалось, что в окружающей жизни полно ахтунгов и помимо ядерной войны. Вон целый химзавод под боком. Конечно, граждане привыкли к такому соседству, сразу за забором выросли огородики с будками, вызывающими острый приступ клаустрофобии даже у бывалого шахтёра — близко к городу и удобрять не надо, пара выбросов — и то, что не скукожилось, прёт дуром, только что само по воду не ходит. Опять же, списанные газгольдеры — очень полезная в хозяйстве вещь. Пусть занимает получастка, пусть половина таблицы Менделеева, причём далеко не мирная, намертво продиффундировала в металлическую стенку — зато своя вода, пару раз купались без химзащиты, живы до сих пор. Теперь выясняется — неладно что-то в ихнем королевстве, оборудование на ладан дышит, не ровен час рванёт — придётся учиться дышать аммиаком. Опять же, плотина. Опять же, террористы, покарай их три раза Аллах противоестественным образом. Вот возьмут и захватят наш стратегически важный дурдом — что, господа медики делать будете? Пытаемся объяснить, что, мол, чьи террористы, тот пусть их и спасает — не понимают медицинского юмора, обижаются товарищи при погонах, говорят — нет, дескать в вас должного градуса гражданской ответственности и необходимого наклона чинопочитания. Пытаемся втолковать, что градус-то как раз есть — опять какие-то обиды.

В итоге решили устроить нам учения. В день Хы главврач выступила по громкой связи и поведала, что, мол, так и так, очень извиняемся, дорогие гости и постоянные клиенты нашего богоугодного заведения, но у нас тут воздушная тревога. Или даже пожар. Террористы? Да вы охренели товарищ полковник, щазз же полдурдома индуцируется! Вы ещё ядерный удар объявите! В общем, эвакуируется поликлиника, дневной стационар и отделение неврозов. Острые отделения продолжают работать по графику. Ну, ладно, можете вывести спокойных больных на прогулку. Напоминаю персоналу — далеко не эвакуироваться, чтобы медсёстрам не пришлось потом вас искать в баре Парк Хауса напротив через дорогу! И ещё — предупредите Веру Павловну, чтобы не смела жечь архивы. Кажется, всё. С Богом!

Проблему с пунктом назначения решили просто: рядом с мангалом в глубине больничной территории прикрепили дощечку с распечатанной на скорую руку надписью «Старое Эштебенькино» У докторов сработал выработанный годами таксис, остальные просто подтянулись к месту кучкования, и эвакуация состоялась. Чуть было не начался амбулаторный приём на свежем воздухе, но регистратура наотрез отказалась бегать так далеко. А под дверями поликлиники тем временем нарастало недовольство народных масс, и их можно было понять: кого волнуют наши учения, когда люди пришли на медкомиссию — у кого права, кто на работу устраивается — да мало ли зачем! Было выдвинуто два конструктивных предложения. Первое: спецбригада выдвигается в район дислокации офицеров МЧС и производит госпитализацию их личного состава с каким-нибудь острым реактивным психозом — мол, так переживали за судьбы Родины в общем и психдиспансера в частности, что строем сошли с ума. Второе: выдать их местоположение пришедшим на медкомиссию, просто и красиво. Видимо, наши заинтересованные взгляды не остались без внимания, поскольку вскоре главврач по громкой с радостью сообщил, что террористы обезврежены, ядерная бомба героически разряжена спецагентом прямо в полёте, на химзавод срочно завезли новое исправное оборудование, все неосторожно брошенные окурки выявлены и затоптаны — в-общем, возвращаемся к мирной жизни. Правильно, что не стали мариновать мясо на шашлык.

Взято с блога добрых психиатров

Авария

Синяя нексия мчалась, тараня сверкающую в свете фар стену дождя. Алекс, водитель с пятнадцатилетним стажем, только отмечал мелькающие по бокам трассы столбики километража и боялся не пропустить правый поворот. У сестренки сегодня был день рождения, на заднем сиденье ждал своего часа любовно украшенный подарок, а в голове Алекса складывалось логичное объяснение, почему он опоздал к началу торжества. Последнее время он часто опаздывал, пробки, транспортный коллапс связал город, и только здесь, на трассе, можно было гнать, отдавшись столь любимому и так долгожданному чувству скорости. Алекс был дисциплинированным водителем, и никогда не превышал шестидесятку в населенном пункте, даже если очень спешил, впрочем, в городе-то свыше сороковки ехать вообще было практически невозможно, ну, по крайней мере тем, чьи машины не умели перепрыгивать через большие и медленно движущиеся объекты. Нексия, к сожалению деловых партнеров Алекса, ни способностью летать, ни прыгать, не обладала. Поэтому часто, находясь за рулем, Алекс выл вынужден слышать от партнеров, поставщиков и заказчиков то, что они думают о его необязательности и только его железное самообладание позволяло ему не высказать им в ответ, все что на сердце у него. И только вот такая гонка по трассе после напряженного рабочего дня позволяла, странно сказать, отдохнуть и забыться от этих нервных звонков с постоянными претензиями.. Руль, послушный рукам Алекса, скользил между его ладонями, и мощное произведение автокорпорации Деу чутко реагировало на малейшее движение, аккуратно вписываясь в повороты и рассекая собой стену дождя..

— Почему ты принял такое решение, Тридцать Первый? – Никта стояла спиной к Тридцать Первому, опершись локтями на подоконник и, очевидно, любуясь звездной россыпью августовского неба. Однако Тридцать Первый знал, что сейчас она хмурит свои совершенной формы брови, и просто не хочет, чтоб он видел ее лицо.
— Понимаешь, Никта, — потянул Тридцать Первый, осторожно откинув прядь смоляных густых и тяжелых волос Никты с плеча, — В этой истории нет виновных, но есть справедливость.
— А справедливо, что расплачиваться за все должен человек, который пострадал больше всех?! – Никта резко обернулась, ее роскошные волосы взметнулись, густая челка свалилась прямо на мрачные, но прекрасные глаза.
Спроси это кто другой, Тридцать Первый отправил бы его сначала выпить воды, привести нервы в порядок, а потом обратиться за консультацией к юристам, но к Никте Тридцать Первый испытывал всегда необыкновенно теплые чувства, и хотел бы чтоб она услышала объяснения из его уст прежде чем кто-нибудь начнет возводить на него или его действия хулу. Прежде всего он помнил, что ложь более энергозатратна, чем правда, и со времен своей юности взял себе за правило не врать на прямо поставленные вопросы. Впрочем, если вопрос был поставлен криво, то щекотливый или неприятный ответ всегда можно было опустить. Тридцать Первый мог бы взять первый приз в мастерстве ухода от ответа.
Глинтвейн остывал. Казалось, под ледяным взглядом Никты. Впрочем, пить глинтвейн августовской ночью, когда с гор сходит прохлада, это была ее идея.. Тридцать Первый сделал глоток, и продолжил свои объяснения случившемуся.

Марина ехала осторожно и ответственно, обращаясь со своей шкодой, как с тухлым яйцом, держась крайней правой полосы и пытаясь одновременно смотреть вперед и в три зеркала. Пока получалось. Машинка была хорошая, объезженная, но вот только этот внезапно начавшийся ливень! Ничего, только бы добраться до дачи, там она попросит папу загнать шкоду в гараж, — дорога ее совершенно вымотала, и она уже корила себя, что решила сегодня ехать одна, не оставив машину на стоянке. Ну и на электричке б доехала! Дороша тянулась бесконечной лентой, вести было тяжело, напрягали обгонявшие и сигналящие водители, да, она недавно водит! Да она молодая, да она блондинка, у нее на заднем стекле присобачен соответствующий знак, чего еще надо?! Дайте до дачи доехать, в самом деле! Без эксцессов!

— А что было потом, — два черных глаза со звездочками где-то вглубине-вглубине смотрели на Тридцать Первого с тайной надеждой, что время можно повернуть вспять, и он, единственный в своем роде, Тридцать Первый, все исправит. Впрочем, кому как не Никте было не знать, что время не имеет обратного хода. Ведь она тоже работала на Корпорацию, вместе с Тридцать первым, просто обязанности и должностные инструкции разнились.
— А потом, — Тридцать Первый сделал паузу, нарезая апельсин ровными колечками, делая на каждом аккуратный надрез на корочке, — Потом они оба свернули с трассы, каждый со своей стороны.. Синяя нексия и белая шкода вполне могли бы разойтись, если б не ливень.
— А зачем ты организовал ливень?!
— Ну знаешь, Никта, — Тридцать Первый перевел взгляд с Никты на звездную россыпь за окном, в точности повторяющуюся картину в глазах Никты. Ночь ждала ответа, сверкая мириадами звезд, — Если звезды зажигают, значит, это кому-нибудь нужно.
— Они могли погибнуть? – быстро перебила Никта разглагольствования Тридцать Первого.
— Да, — четко сказал он. Он, действительно, не любил лгать, и не лгал по возможности, — И в этом нет моей заслуги, — предупредил он радостный огонек в глазах Никты, — Ливень, скользкая дорога, заднеприводную шкоду стало заносить, когда неопытный водитель, Марина, снизила скорость, въезжая в населенный пункт. Ее вынесло на встречную полосу, где уже приближался Алекс на нексии. Единство времени, места, опыта и беспомощности.. Надо сказать, что все остались живы – это заслуга Алекса, который четко среагировал на нештатную ситуацию и крутанул руль, избегая лобового столкновения. Марина-то просто закрыла глаза и приготовилась к смерти. И потеряла она сознание не вследствие удара, как думали медэксперты, тут они неправы, подушки безопасности сработали вовремя, а немного раньше, не выдержали нервы. Два автомобиля столкнулись скользяще, нексия впечаталась в стену дома, стоящего у дороги сразу, а заднеприводная шкода, покрутившись на сколизи, с водителем без сознания, только через некоторое время. Естественно, дождь смыл следы тормозных путей машин, да и народу там понабежало по грязи много до прибытия экспертизы, — все, что не смыл дождь – затоптали люди.
— Страховые компании могли бы выплатить ущерб! – твердо сказала Никта, — Ведь и у Алекса и у Марины страховки были оформлены по всем правилам, а машины были разворочены хорошо. И со стены попадала облицовка, почему ты принял решение, что за ущерб от аварии дома и двух автомобилей должен выплачивать единолично хозяин особняка? Представь себя на его месте! Ты и твоя семья, за которую ты чувствуешь ответственность, спокойно спят, и вдруг тебя будет скрип тормозов и удар, от которого сотрясается твой дом! Как бы ты поступил на его месте?!

Борис был разбужен ударом, от которого весь дом заходил ходуном. В соседней комнате заплакала дочка. Жена сразу кинулась туда, а Борис, не секунды не медля, схватил бейсбольную биту и кинулся выяснять, что случилось. Выбежав на улицу, он в ужасе зафиксировал в голове, во что превратилась облицовка, и наступая на осколки того, что когда-то было шикарным окном с настоящими деревянными, выморенными специальным способом рамами, бросился к человеку, который, пошатываясь, и держась за пытавшуюся оторваться дверь, выходил из машины, впечатавшейся в его, Бориса, дом! Тот, который он сам строил, на который ушло столько денег, и во что превратился фасад, смотрящий сейчас пустыми глазницами оконных проемов на дорогу?! Даже не отмечая, что чуть подалее лежит около той же поверженной стены еще одна машина, Борис, сжав в аффекте свою бейсбольную биту, бросился разбивать то, что сделало такое с его домом! Голубую машину! Человек, успевший отскочить от первого удара, прихрамывая и спотыкаясь, кинулся к тому автомобилю, что лежал на боку рядом. А Борис, которым овладела жажда разрушения, продолжал наносить удары еще и еще, про себя молясь только о том, чтоб машина не кончалась, и у него рука не поднялась бы на человека..

— У страховых компаний, безусловно, были деньги, — Тридцать Первый сделал еще пару глотков и отставил бокал на столик. Нет, остывший глинтвейн ему определенно не нравился, — Но скажи, Никта, зачем им расставаться со своими деньгами, если не ясно, чья вина, если все произошло исключительно из-за погодных условий, и того, что автомобили были один передне, а другой заднеприводный? Согласись, всего невозможно предусмотреть. Ты спрашиваешь, как бы я поступил на месте хозяина дома, в который среди ночи врезались две машины? Сначала, возможно, также, как и Борис. Но есть закон, превыше всех законов природы и защиты своей собственности и своих близких. Общечеловеческий, общенравственный закон. Закон об оказании помощи! Не с бейсбольной битой я бы побежал к машинам, а с аптечкой и телефоном. Потом. Возможно, я бы так же разгромил обе машины, не удовлетворившись нексией, но сначала я бы удостоверился, что Алекс и Марина живы и я сделал все, чтобы им помочь. Потом, когда они пришли бы в себя после аварии, я б разобрался с ними по свойски, но не в тот момент, когда Алекс был деморализован, а Марина без сознания.. Борис получил то, что заслуживает. Пусть чинит свой дом и выплачивает ущерб. На месте Марины могла бы быть его жена, почему он не подумал об этом? Почему Алекс, тоже пострадавший от удара, кинулся вытаскивать Марину, находящуюся без сознания, из перевернутого автомобиля? Почему семья Бориса боялась даже выйти на улицу, выяснить, что происходит? В этой истории слишком много почему. Вот поэтому, как ответ на твой первый вопрос, я и принял такое решение.
— Да, Борису не позавидуешь, — в черных глазах Никты засверкали озорные огоньки, и она смело отхлебнула глинтвейна из стакана Тридцать Первого, как бы признавая свое согласие с его выбором, — А что дальше произошло с Алексом и Мариной?
— Ну.. – Тридцать Первый расхохотался, — Полагаю, продать отремонтированные машины и приобрести после свадьбы полноприводый внедорожник – это была хорошая идея.

автор Шахразада

Странный век Фредерика Декарта. Часть VI и эпилог

часть V

Но я, кажется, забежал вперед, профессор. А между тем время шло, младшее поколение подрастало, старшее – старилось. Жизнь в пансионе для Фредерика была уже в его возрасте довольно утомительна, и Максимилиан снова и снова настойчиво предлагал брату занять половину дома, принадлежащую ему по завещанию отца. На этой половине был, кстати, отдельный вход, заколоченный за ненадобностью (до того, как дед Иоганн купил этот дом, в нем жили две семьи), и при желании можно было вытащить гвозди и разобрать крестовину. В комнату на втором этаже вела отдельная лестница. Была когда-то и отдельная кухня, превращенная дедом и бабушкой в кладовую. Наконец, там имелась маленькая терраса, которая выходила в самый дикий уголок нашего сада, где буйно разрослись вишни и сливы, посаженные еще при Амалии. По этой причине, а главным образом потому, что Фредди теперь каждый год проводил в Ла-Рошели свои каникулы, дядя не стал на сей раз возражать и оставил за собой две комнаты на первом этаже. От пансиона он не отказался, но у нас стал бывать чаще, чем раньше.

Мой брат Бертран, окончив медицинский факультет, не захотел возвращаться домой – женился и купил практику на юге. Вскоре после этого умер старый владелец судоверфи, где работал мой отец. Его наследник, человек несведущий в кораблестроении, решил назначить директора. Выбор пал на отца – выпускника престижной Политехнической школы. Тот не заставил долго себя уговаривать и очень даже удивился бы, если б этот пост предложили кому-то другому, а не ему. Назначение выдвинуло его в ряды городского бомонда. Он с достоинством носил свою ленточку Почетного легиона, посещал по средам Деловой клуб, а по пятницам – другое заведение, тоже своего рода клуб, немногим уступающий первому в респектабельности. Хозяйку его звали мадам Лемуан, и она была в высшей степени достойная дама. Об этом все знали: в прошлом веке не принято было стыдиться таких вещей, если только они не нарушали общественную благопристойность. Моя мать оставалась совершенно спокойна и делала домашние дела, напевая старинный романс о счастье любви, которое длится лишь миг.

Кузина Флоранс Эрцог, дочь тети Лотты, вышла замуж за молодого пастора нашей общины. Джоанна Мюррей, сводная сестра Фредди, была помолвлена с офицером родезийской армии. Я окончил лицей и сдал экзамен на бакалавра. Но больше учиться не захотел. Родители огорчились, дядя тоже. Он предположил, что я пока еще сам не знаю, чем бы мне хотелось заняться, и поинтересовался, не поехать ли мне на полгода или год в Германию. Но я, видимо, уже слишком далеко ушел от родовых корней – для меня, наполовину француза, почти не знающего немецкого языка, эта земля была совсем чужая. Едва ли был смысл тратить время на поиски, которые заведомо ничем бы не закончились. Я искал занятие конкретное и простое. Тогда дядя нашел мне место в типографии: я должен был вести учет заказов и делать отметки о их исполнении. Через год я стал старшим клерком, потом – младшим помощником управляющего. Работа мне нравилась. Упорядоченные часы и дни, понятные и не слишком обременительные обязанности, и, наконец, блаженный миг окончания службы, каждый день в один и тот же строго определенный час, и вечер, принадлежащий только мне и никому другому… Как бы ни были между собой несхожи мой отец и его старший брат, оба они были люди талантливые и одержимые, а я оказался этих качеств начисто лишен.

Я познакомился с Мари-Луизой Тардье, молоденькой девушкой, только что вышедшей из монастырского пансиона, племянницей одного из моих сослуживцев. Она для чего-то зашла к нему вместе со своей замужней сестрой. Я был, конечно, не таким повесой, как мой кузен Фредди Мюррей (дядя иногда жаловался нам: «И в кого он такой? Это у него не от меня и не от матери. Не ребенок, а ртутный шарик!»), но ни одной девушкой еще не увлекался дольше пары месяцев подряд. После этой встречи Мари-Луиза уже не шла у меня из головы. В простом белом платье и белой шляпке, с закинутыми за уши черными волосами, смеющимися темными глазами и матово-смуглым лицом, она была больше похожа на итальянку, чем на француженку. Я нашел в ней сходство со статуей Мадонны в католической церкви святой Марии, недалеко от моей типографии, и стал так часто бывать там, что кюре однажды сам подошел ко мне: «Сын мой, похвально, что вы здесь. Но могу я узнать, что думают об этом ваши родители?»

Не стану загружать свое повествование подробностями о том, как нам с Мари-Луизой впервые удалось поговорить наедине, как я проводил ее до дома и она на прощание мне улыбнулась. В конце концов, я пишу не о себе. Предложение Мари-Луизе я пришел делать по всем правилам – в присутствии ее родителей. Отец ее был ни больше ни меньше как директор католического и очень консервативного коллежа Сен-Круа. Молодой человек из протестантской семьи, да еще и племянник самого Фредерика Декарта, не имел там никаких шансов.

Мне отказали твердо, хотя и вежливо. Мари-Луиза через силу улыбалась, чтобы меня ободрить. Я спросил, можно ли надеяться, что мсье Тардье когда-нибудь переменит свое решение. Он ответил: «Подавать напрасные надежды – не в моих правилах. Сами вы мне в принципе нравитесь: несмотря на свою молодость, твердо стоите на ногах, и к тому же неглупы и серьезны. Однако есть недостаток, который для меня сводит на нет все ваши достоинства. Я не имею ни малейшего намерения породниться с вашей семьей. Вы знаете почему».

Дома у нас поднялась буря. Все – и мать, и отец, и дядя, и даже девятнадцатилетний кузен Фредди, который уже был студентом Академии художеств и заехал к нам на несколько дней по пути в Грецию, где собирался изучать античную архитектуру, – столпились вокруг меня. Мать гладила меня по голове: «Успокойся, мой мальчик, выжди и попытайся еще раз. Они, конечно же, передумают. Хочешь, я сама пойду с тобой?» Отец потребовал, чтобы я слово в слово повторил все сказанное Тардье о нежелании породниться с нашей семьей, а когда я повторил, фыркнул: «Невелика птица – директор коллежа! Скорее мне впору подумать, достойна ли его дочь моего сына. Гляди веселее, сынок, в городе еще много красивых девушек. Но если тебе непременно нужна она, я найду в Деловом клубе кого-нибудь, кто знает этого надутого индюка, и попрошу за тебя похлопотать». Фредди хлопнул меня по плечу и вызвался помочь сымитировать похищение Мари-Луизы – чтобы избежать скандала, отец наверняка согласится отдать ее замуж за меня. Пуританин дядя Фредерик на это поморщился, потом сказал: «Не ходи к ним. Твоя Мари-Луиза тебя не забудет. Дай мне несколько дней. Попробую убедить мсье Тардье в том, что мы не такие уж страшные».

Он, конечно, понял, что отказ Тардье был связан не столько с нашим вероисповеданием, сколько с его собственной личностью и репутацией, слишком одиозной для человека этого круга. Дядя был немного знаком с Тардье, взаимно терпеть его не мог и, если бы не я, ни за что не явился бы к нему первым. Он все-таки не удержался от вызова – пришел прямо с уроков, в форме преподавателя лицея Колиньи, заведения светского, прогрессивного, да еще и известного своими симпатиями к протестантам. Беседа началась не слишком дружелюбно: дядя с порога спросил, какого черта тот распоряжается жизнью другого человека, тем более собственной дочери. Получив в ответ обвинение в безнравственности, дядя сказал, что нет ничего безнравственнее привычки ханжей лезть в дела, которые их не касаются, а Тардье на это ехидным голосом осведомился о делах, которые касаются его по долгу гражданина Франции: верно ли, как ему рассказали, будто бы преподаватель государственного учебного заведения публично высказывается о справедливой аннексии Эльзаса?.. В конце концов оба выдохлись и заговорили спокойно. И дядя все же добился от Тардье согласия на наш брак с Мари-Луизой, но не сейчас, а через год.

На этот год Тардье отправили дочь в Тулузу к родственникам, рассчитывая, что ее увлечение само собой пройдет. Когда год миновал и ни Мари-Луиза, ни я не захотели отказаться от своего слова, отцу моей невесты пришлось повести ее к алтарю. Мари-Луиза осталась католичкой, мы обвенчались дважды – сначала в соборе Сен-Луи, потом в нашей церкви Спасителя.

У нас родилась дочь Мадлен, Мадо. Мы попросили дядю быть ее крестным. «Мишель, – вздохнул он, – меньше всего мне хочется сказать тебе «нет». Только зачем нужен Мадо такой крестный, которого она даже не запомнит?..» Мы пригласили Фредди и сестру моей жены. Но дядины слова больно меня царапнули. Впервые за все время жизни рядом с ним я понял, что когда-нибудь, и, возможно, уже скоро, его не станет.

Я панически боялся старости. На моих глазах старели друзья моих родителей, и я с тоской наблюдал, как дичают их сады и ветшают дома, какая давящая тишина поселяется в них, как некогда веселые и деятельные люди замыкаются лишь на себе и своем здоровье и постепенно перестают радоваться, удивляться, спорить, размышлять. Я чувствовал, что их кругозор сжимается до размеров комнаты, а мысли изо дня в день проходят один и тот же, все сужающийся круг. Но я готов был смириться, что это произойдет с кем угодно, с отцом, матерью, с моим патроном, с пастором нашего прихода, а когда-нибудь и со мной самим, – только не с дядей Фредериком.

Этого и не случилось. Стареющий профессор Декарт, которого одолевал ревматизм и мучили частые головные боли, последствие контузии, сохранил интерес к жизни, одержимость работой и даже свой сарказм. «Дух бодр, а плоть немощна», – подтрунивал он над собой, выходя из-за рабочего стола, и чуть заметно морщился: он все время забывался и вставал на правую, больную ногу. Держать перо скрюченными ревматическими пальцами становилось все труднее, так что дядя купил «Ремингтон» и освоил его. Когда Фредди и его тогдашняя невеста Камилла Дюкре написали ему, что по одной их картине взяли на выставку в Салон, дядя тотчас же собрался и поехал в Париж на них посмотреть. Потом он еще уговорил свою старинную знакомую Колетт Менье-Сюлли с ее «кружком» тоже сходить туда и поддержать дебютантов отзывами в книге посетителей. Картину Фредди купила сама Колетт, а работа Камиллы приглянулась директору Комической оперы. Молодая художница получила заказ на оформление декораций к одному спектаклю и после этого начала приобретать известность как «новая Берта Моризо». Вскоре мой кузен из-за нового увлечения расстался с ней, но это уже совсем другая история.

Летом 1906 года, проводя отпуск на этюдах в Италии, Фредди познакомился с семьей путешествующего по Тоскане лорда Оттербери. Он встретил их на обеде в доме много лет назад поселившейся во Флоренции богатой вдовы-англичанки. Общество там собралось чопорное и до такой степени карикатурно-английское, что Фредди, при всем его навязчивом желании быть англичанином больше, чем сам мистер Джон Буль, стало смешно. Он вынул карандаш и, пока джентльмены потягивали бренди, рисовал на салфетке, заслонившись сифоном с содовой водой, шаржи на этих «столпов империи». Он увлекся и не заметил, как за его спиной хихикнули. «Так их разэтак! – одобрительно прошептал сын лорда, Алекс Оттербери. – Послушайте, Мюррей, что, если из этого паноптикума нам податься в «Цвет апельсина»? Выпьем кьянти, поглядим на красивых девушек. А?»

«Годится», – ответил Фредди, и после необходимых изъявлений признательности хозяйке молодые люди вышли на залитую солнцем улицу. Воспользовавшись поводом сбежать из «паноптикума», с ними увязалась и младшая сестра Алекса – Элизабет. Кьянти пришлось отменить, но компания отправилась гулять по городу, потом ели мороженое, потом заглянули в балаган на площади, где шло представление с непременным участием Коломбины и Арлекина. Вечером Фредди проводил своих новых друзей до отеля, и Алекс настоял, чтобы тот зашел к ним в номер. Лорд и леди Оттербери сердились, но недолго: видимо, их дети и раньше не отличались послушанием, а кузен был на редкость обаятелен.

Из Флоренции Оттербери хотели ехать в Сиену, а потом в Пизу. Элизабет, по-семейному Бетси, воскликнула: «Жаль, мистер Мюррей, что вы заняты во Флоренции. Как весело было бы, если б вы поехали с нами!». Алекс тоже сказал, что это отличная идея. Лорд Оттербери пожевал губами и заверил Фредди, что в Сиене они пробудут как минимум неделю, так что он может спокойно закончить работу и присоединиться к ним – продолжению знакомства они будут только рады.

Фредди вообще-то действительно собирался заканчивать свои флорентийские этюды и ехать в Ла-Рошель, где его ждал отец. Но Бетси была такая хорошенькая, а ее родители, настоящие владетельные английские лорды, отнеслись к нему так благосклонно, что Фредди послал отцу письмо: захвачен работой, едва стало получаться, задержусь еще недели на две или три… Что такое быть захваченным работой, это профессор Декарт понимал хорошо. Он попросил сына не беспокоиться и отправил ему чек на немалую сумму: краски, как он слышал, стоят очень дорого.

Кузен догнал семейство Оттербери в Сиене и поехал с ними в Пизу. Он был просто опьянен сознанием, что эти люди говорят с ним как с равным. «Любопытно, из каких вы Мюрреев? – осведомилась как-то леди Оттербери. – Не из абердинских? Я немного знаю полковника Итона Мюррея, я сама из Шотландии, и мой старший брат учился в той же школе, что и он». – «Полковник Мюррей – мой дедушка!» – воскликнул Фредди. «Теперь я вспомнила. Конечно, вы ведь сын мистера Джорджа Мюррея, обозревателя «Таймс». Фредди чуть нахмурился. Законность его происхождения в их глазах, к счастью, не вызывала сомнений, но все-таки ремесло журналиста в то время еще не считалось вполне «джентльменским». «Ну, ну, мистер Мюррей, – подбодрила его леди Оттербери, – вы должны гордиться отцом, он истинный аристократ в своей профессии. Его аналитические обзоры по своей ясности и трезвости не уступают речам иных прославленных политиков… А с вашей матушкой мы тоже встречались пару лет назад – вместе были патронессами рождественского благотворительного базара. Я напишу вам для нее записку, может быть, она захочет как-нибудь зайти ко мне на дамский коктейль».

Фредди чувствовал себя самозванцем, но ничего не мог поделать – слишком сладким был этот яд лжепризнания. Он мог без запинки рассказать родословную Мюрреев, которую с детства искренне считал своей. Матери-иностранки он тоже не стыдился: ее аристократическая польская и немецкая кровь придавала ему самому особенное обаяние в глазах Бетси Оттербери. А по вечерам он брался за письмо своему настоящему отцу, но после первых строк откладывал перо и принимался считать, сколько людей знает, что на самом деле он незаконнорожденный сын старого чудака-ученого. Ла-Рошель и Дортмунд были не в счет, но и в Париже кое-кто знал, а в Лондоне, слава Богу, из чужих не догадывался никто.

Восемнадцатого июля был день святого Фредерика, общие именины дяди и кузена. Они всегда отмечали этот день вместе – так повелось с первого лета, когда Фредди приехал в Ла-Рошель. В этом году традиция впервые была нарушена. Фредди даже забыл поздравить отца и вспомнил, только когда сам получил от нас ворох писем. Самый здравомыслящий из всей семьи, Максимилиан Декарт, сказал брату: «Да не малюет он свои этюды, бьюсь об заклад, а просто гоняется за девчонками». – «Когда же еще гоняться, как не в двадцать с небольшим?» – ответил Фредерик. «Ну, тебе ли не знать… – многозначительно протянул мой отец, – всякое бывает…»

Кузен все-таки заглянул к отцу на неделю, в сентябре, когда его друзья уже вернулись в Англию и взяли с него обещание тотчас же нанести им визит.

Помню, что сначала моей жене, человеку очень чуткому, а потом и всем нам бросилась в глаза его непривычная рассеянность и скрытность. Раньше с его приездами в наш дом, можно сказать, врывался свежий ветер: кузен засыпал нас только что прогремевшими именами и названиями, рекламировал книжные новинки, насвистывал модные мотивчики, рассказывал, какой фасон шляп носят в Лондоне и какие танцы танцуют в Париже. Он кружил в вальсе по гостиной мою хохочущую мать, целовал руку Мари-Луизе, подбрасывал вверх малышку Мадо, хватал за шкирку не успевшего удрать черного кота (которого в дом принес дядя Фредерик и назвал Гинце, в честь хитроумного кота-советника из «Рейнеке-Лиса»). Мой отец вынимал свои любимые и безумно дорогие «директорские» сигары – он неохотно делился ими даже со мной.

Фредерик и Максимилиан со временем словно бы «обменялись» сыновьями: я был гораздо ближе к профессору Декарту, а Фредди – к «дяде Максу». Он пропадал у него на судоверфи, привозил моему отцу из Лондона модели кораблей (которые тот собирал много лет), часами обсуждал с ним разные их технические подробности (больше, естественно, никто в семье не мог поддержать разговоров на эту тему), а однажды они вместе долго колдовали над каким-то чертежом и кузен нашел способ, как без потерь упростить и удешевить всю конструкцию. Отец, человек безукоризненно честный, выписал тому премию и предложил запатентовать это изобретение. Фредди отказался от славы, но деньги взял.

Мой дядя от него немного уставал, поэтому предпочитал писать письма. Приездам сына он, конечно, радовался, но уже через час начинал с нетерпением поглядывать на дверь. Ведь приходилось откладывать в сторону книги и рукописи, поддерживать «болтовню» и придумывать, чем бы развлечь молодого человека, которого кроме архитектуры волновали только танцы, спорт и девушки. Дядя писал в то время книгу об истории нашего рода. Он изучал все связанное с нашим гипотетическим предком Антуаном Декартом из Ла-Рошели и его бежавшими в Пруссию потомками. В поисках следов этой семьи он пропадал в библиотеке церкви Спасителя и в городском архиве, ездил по окрестным деревням, читал записи в церковных книгах. Когда у меня было время и Мари-Луиза меня отпускала, я охотно составлял ему компанию. Вдвоем и дело шло быстрее, и потом так приятно было сидеть где-нибудь в деревенском кабачке, попивая холодное вино и строя предположения о судьбах людей, чьи имена мы только что извлекли на свет из тьмы столетий. Дядя охотно поделился бы своими мыслями и с Фредди, но тому было неинтересно: он и раньше-то не очень воспринимал себя как Декарта, а сейчас и подавно хотел забыть о своем «незаконном» родстве.

Они расстались с очевидным облегчением. Фредди вернулся в Англию, к своему проекту нового вокзала в одном городке графства Норфолк и к семейству лорда Оттенбери. Спустя месяц он уже праздновал помолвку с Бетси.

А его отец в октябре 1906 года был награжден за свою «Неофициальную историю Ла-Рошели», выдержавшую к тому времени уже шесть или семь изданий, орденом «Академические Пальмы» – наградой, которая, как вы знаете, дается за особые заслуги перед французской культурой и языком.

После того как указ о награждении был напечатан в правительственной газете, наш дом превратился в проходной двор. С поздравлениями лично явились и мэр, дядин друг, и даже вице-префект, его недоброжелатель. Закрыв дверь за двадцатым или тридцатым посетителем, дядя пообещал, что сбежит в пансион и велит хозяйке никого к нему не пускать. Но на скептическое наше «Уж будто!» широко и довольно улыбнулся: «А что, хорошую написал я книжицу!»

Моя мать убедила его заглянуть в магазин готового платья, и накануне отъезда в Париж мы не узнали нашего Старого Фрица в этом стройном седом господине с розеткой Почетного легиона в петлице нового пиджака и элегантной тростью, на которую он опирался легко, будто бы и без всякой надобности. «Ах, дядя, – воскликнула моя жена, – вас нельзя отпускать одного в Париж: какая-нибудь бойкая вдовушка в жемчугах как бы невзначай окажется с вами рядом на парадном обеде, а потом унесет вас в своем клювике!» – «Душа моя, – засмеялся он, – для таких глупостей я, с одной стороны, уже стар, а с другой, из ума еще не выжил». – «Ты абсолютно права, дочка, – лукаво заметила моя мать, – и я даже знаю имя этой вдовушки. Ее зовут Колетт Менье-Сюлли!»

Колетт действительно года два как овдовела. Они с Фредериком писали друг другу письма. Мать, извлекая из почты конверты лилового цвета, сделанные на заказ и помеченные монограммой К.М.-С., брала их двумя пальцами и несла дяде в кабинет: «Еженедельная порция billets-doux! – говорила она, с притворной ревностью упоминая это ироническое название любовных записок. Возможно, ревновала и по-настоящему. – Во всяком случае, духов твоя корреспондентка не жалеет!»

Шутки шутками, а в этот миг триумфа ему самому, конечно, хотелось, чтобы кто-то из нас тоже был там. Я бы с радостью поехал с дядей в Париж. Но Мари-Луиза тяжело носила свою вторую беременность, я не хотел оставлять жену и дочку, а Фредди написал, что буквально днюет и ночует на своем вокзале в Норфолке и не может покинуть стройку даже на два дня (на этот раз он не солгал). Мой отец тоже был в те дни в деловой поездке в Англии, в Манчестере. Тогда мать тряхнула все еще яркими рыжими волосами и сказала: «В таком случае в Париж поеду я!»

Клеманс, моей матери, в июле того года исполнилось пятьдесят восемь лет. Она постарела и погрузнела, но была еще по-своему очаровательна. На щеках, давно утративших фарфоровую белизну, играли ямочки, а голубые глаза смотрели по-детски безмятежно. В ней было много ребячливого, может, поэтому дети так тянулись к ней. Обе невестки обожали ее за доброту и веселый нрав. Мать была довольно остра на язык, хотя никогда не шутила зло, в отличие от дяди Фредерика, и вообще, насколько я могу судить, ни одного человека в своей жизни не обидела.

Бесприданница из Лиможа, в былые дни третируемая свекровью за свою бедность и необразованность, Клеманс превратилась в «важную даму». Как жена директора судоверфи она отныне везде была желанной гостьей. Ее звали в благотворительные комитеты, ей то и дело случалось устраивать в нашем доме приемы в честь нужных для моего отца людей. У нас, естественно, были кухарка и горничная – статус обязывал, но моя непоседливая мать с утра и до вечера сама хлопотала по дому или в саду, распевая опереточные куплеты. «Я не умею ничего не делать!» – парировала она, когда отец хотел нанять еще одну горничную и постоянного садовника. Мари-Луиза до сих пор пеняет мне, что даже теперь, через пятьдесят лет после нашей свадьбы, я всё вспоминаю, какие белоснежные простыни были у моей матери, какую сочную говядину она запекала и какой воздушный у нее получался рождественский пирог. Но что я могу поделать, если это правда? И розовые кусты без нее уже так не цвели, сколько бы моя жена, дочери и невестка за ними ни ухаживали.

Внешне мать была скорее миловидна, чем красива. Считалось, что у нее нет вкуса. В ее молодости свекровь любила прохаживаться насчет туалетов Клеми, годных только для привлечения ухажеров на сельской ярмарке. Да и в зрелые годы близкие знакомые, родственницы вроде тети Лотты высмеивали ее пристрастие ко всему оборчатому и цветистому, к ярким косынкам и шляпам, на которых из копны зелени выглядывали деревянные раскрашенные птички. Но в Париж она надела что-то темно-синее, переливчатое, шуршащее, купила шляпу с белым страусовым пером. Достала и свою единственную нитку жемчуга: «Поглядите, ну чем я хуже вдовы Менье-Сюлли!» – «Тем, что ты не вдова», – мрачно сострил дядя: шутка в его ситуации, что и говорить, сомнительная… Когда она вышла из своей комнаты во всем великолепии, Фредерик, для которого она и так всегда была красавицей, от волнения смог лишь пробормотать из Гете: «Das Ewigweibliche zieht uns hinan».

Что испытал он в те минуты, когда входил под руку с ней по ковровой дорожке в зал заседаний Французской Академии и когда распорядитель вел их на почетные места? Когда министр вручал этот орден – ему, сыну и внуку немецких пасторов, бывшему «прусскому шпиону»? Или когда он в полной тишине произносил свою благодарственную речь и «бессмертные» в шитых золотом мундирах не сводили с него глаз, а он глядел только на кресло в первом ряду, где сидела его рыжая насмешница Клеми? Но я замолкаю, ибо и так уже впал в несвойственную мне патетику.

У нас с Мари-Луизой родилась вторая дочь, Анук. Джоанна, сводная сестра моего кузена, жених которой еще в 1902 году погиб на бурской войне, решила не выходить замуж, вступила в миссию, окончила медицинские сестринские курсы и, к отчаянию ее приемных родителей Марцелии и Джорджа, уехала в Китай. Профессору Декарту пошел семьдесят пятый год. А Фредди женился на Бетси Оттербери и не сказал своему отцу о свадьбе ни слова.

Он напрасно боялся, что тот забудет о давнем обещании не приезжать в Лондон, и своим появлением на свадьбе скомпрометирует его. У Старого Фрица на это уже не осталось сил, даже если б и возникло такое желание. Поездка в Париж потребовала от него напряжения всех физических ресурсов, и хоть тогда дух восторжествовал над плотью, немедленно по возвращении та взяла свое. Мы с женой, конечно, не буду лгать, из-за хлопот с появлением Анук ничего не заметили. Это мать обратила внимание, что дядя стал где-то пропадать на несколько дней, а то и недель, хотя раньше бывал на улице Лагранж почти ежедневно. Она заподозрила, что он серьезно болен и скрывает свое состояние от нас. Мать умоляла его отказаться от пансиона. В один из дней конца февраля перед нашим домом остановился фургон и люди в серых блузах начали выносить коробки и ящики. Дядя сказал, что рассчитался с пансионом и забрал все свои вещи. Но распаковывать их он не стал, просто велел составить в своей гостиной. Наутро он объявил нам, что едет в Германию.

– Кое-кто в нашем доме сошел с ума, – констатировал мой отец. – Причем это не я, не Клеми, не Мишель, не Мари-Луиза и, уж конечно, не девочки.

– Я получил письмо от Эберхарда Картена. Его Лола совсем плоха. Мы с ним тоже, увы, не молодеем. Когда нам еще увидеться, если не теперь?

– Ты, как обычно, недоговариваешь, – сказала мать.

– Ну да. Планы у меня большие. Встретиться с оставшимися Картенами, покопаться в дортмундском архиве, снять копии с записей нашего деда. Из Германии я привезу готовую книгу. Даже если придется пробыть там полгода или год.

Он снова выглядел бодрым и улыбался, хоть и говорил заметно медленнее, чем всегда.

– Хотел бы я через десять лет быть как ты, – вздохнул отец.

Мой дядя уехал. Налегке, с одним чемоданом, не взял даже свой «Ремингтон», без которого уже не мог обходиться: «Пустяки, там куплю другой». Провожать себя не позволил. С вокзала Дортмунда сообщил нам, что добрался благополучно. Мы успокоились и вернулись к своим повседневным делам.

Прошел день или два – не помню. Мы сидели за завтраком. В дверь позвонили. Мать пошла открывать. В таком звонке не было ничего из ряда вон – и к матери часто забегали подруги, и отцу на дом с верфи рассыльные приносили деловую корреспонденцию. Но у всех нас от дурного предчувствия ложки словно бы замерли в воздухе. Когда мы услышали из прихожей крик матери, можно уже было ничего не объяснять.

Ее трясло, в руке она мяла и комкала телеграмму. Отец бережно разжал ее пальцы, разгладил листок и прочитал: «Крепитесь. Фриц скончался сегодня под утро. Два сердечных приступа. Сына я известил. Срочно приезжайте. Эберхард».

Я отвез Мари-Луизу с детьми к ее родителям, забежал к себе на службу, мы с отцом и матерью собрались буквально за час и успели на поезд через Париж и Брюссель. Мать за всю дорогу не произнесла ни слова. Она не плакала, она вся словно заледенела, как будто жизнь с известием о смерти Фредерика ушла и из нее… Эберхард Картен – маленький, всклокоченный, похожий на старого воробья, – встречал нас на вокзале. Мы поехали к нему. Валил мокрый февральский снег, было очень ветрено. Тело должны были привезти домой сегодня. Дом был уже убран белыми цветами, зеркала занавешены. Прямо с порога моя мать, видимо, чтобы отвлечься от собственного горя, бросилась утешать рыдающую полуслепую жену Эберхарда Лолу. Пока внучки хозяев дома, Августа и Виктория, варили нам кофе, наш немецкий родственник рассказал то, что знал сам.

Он выглядел сконфуженным. Оказалось, когда дядя приехал в Дортмунд, первое, что сделали давно не видевшиеся немецкий и французский кузены – отправили домой с посыльным дядин чемодан, а сами пошли в погребок под названием «Приют усталого путника». Там они просидели допоздна и выпили более чем достаточно. Эберхард начал было разгибать пальцы, припоминая, сколько именно, но потом лишь махнул рукой.

Назавтра было воскресенье. Страдающий жестокой головной болью Эберхард сказал, что сегодня он на богослужение не пойдет и ему, Фрицу, тоже не советует. Тем не менее дядя, пропустивший в своей жизни, как он говорил, только несколько воскресных служб – когда он лежал в госпитале и сидел в тюрьме, – умылся, выпил несколько чашек крепкого кофе и вышел на улицу. Было еще рано. Он неторопливо прогулялся по мосту через Эмшер. Чувствовал он себя плохо, но надеялся, что это пройдет. В большой реформатской церкви, где когда-то служил его дед, он сел на последнюю скамью, чтобы, если понадобится выйти на свежий воздух, не побеспокоить соседей.

Богослужение началось. Убаюканный звуками родной речи, он повторял слова знакомых молитв и чувствовал себя не старым профессором, а восемнадцатилетним юношей, отправленным сюда матерью набраться сил перед окончанием лицея и университетом. Фриц и Эберхард всегда занимали эту скамью и перешептывались даже во время службы – так много хотелось друг другу сказать, что времени в доме дяди Матиаса Картена им вечно не хватало. У тогдашнего пастора, сменившего деда Августа-Фридриха, был козлиный блеющий тенорок, в особо патетических местах проповеди он звучал так смешно, что молодые люди заранее зажимали рты, чтобы не прыснуть на всю церковь, – и все-таки не выдерживали… Добрейшая тетя Адель, мать Эберхарда, поднимала брови. Каждый раз она обещала пожаловаться на Фрица Амалии, но, насколько он знал, ни разу не выдала его.

Семидесятичетырехлетний Фредерик Декарт слушал проповедь и лишь на какие-то секунды возвращался в сегодняшний день. Однако и в прошлом он уже не был. Теперь он словно бы парил над всем, что было ему дорого: над Францией и Германией, над крышами домов, где жили некогда любимые им женщины, над лекционным залом Коллеж де Франс и гаванью Ла-Рошели. И сам он был уже другим. В этом полете, казалось, развеялось все внешнее и наносное, и осталась лишь его чистая сущность. От этого было спокойно и светло.

Вдруг он почувствовал, как в сердце будто вонзилась игла. Он изо всех сил стиснул руками грудную клетку, но не сдержал слабый стон. Сидящая рядом немолодая супружеская пара оглянулась. Он покачал головой: «не надо беспокоиться». Его соседи все же помогли ему выйти из церкви и усадили на скамейку. Пожилой господин оказался врачом. «Немедленно в больницу, – сказал он, сосчитав пульс. – Как ваше имя? Где вы живете? Есть у вас здесь родственники и знакомые?» Дядя ответил, что он иностранец, француз, и что в этом городе у него никого нет.

Карета скорой помощи доставила его в больницу. Фредерик потерял сознание, потом очнулся и неожиданно почувствовал себя лучше. За окном уже смеркалось, когда в палату вбежал запыхавшийся Эберхард. «Сумасшедший, сумасшедший!» – твердил он. Кузен моего дяди первым делом спросил, когда можно будет перевезти больного к нему домой, но врач запретил его трогать. Жестами он попытался отозвать Эберхарда в коридор. «Можете говорить при мне, – подал голос дядя, – я сам знаю, что это конец. Вы ведь хотели ему сказать, чтобы он готовился к худшему?»

«Хоть вы и профессор, а все-таки не один вы умный, – обиделся тот. – У вас были раньше такие приступы?»

«Были, но не такие… Обманывать меня не надо, я смерти не боюсь. Если помочь нельзя, лучше оставьте меня наедине с герром Картеном».

«Зовите немедленно, если что», – сухо сказал доктор и вышел.

Эберхард сел у постели и взял руку своего кузена. Тот рассказал ему все, что вспомнил и почувствовал этим утром в церкви. «Знаешь, что это было? Это моя душа размяла крылышки», – пытался он шутить. Эберхард слушал рассеянно, и то и дело принимался убеждать Фредерика дать телеграммы сыну в Лондон и нам в Ла-Рошель. «Успеешь, – отрезал дядя таким железным учительским тоном, как будто это не в нем жизнь уже едва теплилась. – Я не допущу здесь сцены с картины Греза «Паралитик, или Плоды хорошего воспитания». «Может, позвать пастора?» «Не надо. Возьми у врача Библию, – здесь ведь обязательно должна быть Библия, – и прочти то, что я тебе скажу».

Почти вся ночь прошла спокойно. Эберхард подумал, что и Фредерик, и врач ошибаются, что надежда есть. Но на исходе ночи приступ, еще более сильный, повторился. Бесполезный, всеми забытый Эберхард сидел на стуле и читал молитвы. Сколько часов прошло, он не знал. Из забытья его пробудил голоса врача: «Герр Картен! Слышите меня, герр Картен? Отпустите его руку. Он умер, неужели вы не чувствуете?»

Эберхард поднялся на ватных ногах. Уши тоже были, казалось, окутаны ватой. Он долго смотрел на лицо Фредерика. Разгладившись, оно стало бледным и прекрасным, каким едва ли было при жизни. Он склонился и поцеловал умершего в лоб.

Тягостным был наш обратный путь домой с запаянным гробом. На похоронах, как ни странно, оказалось легче. Было очень шумно и многолюдно: провожала Фредерика Декарта вся Ла-Рошель. И не только Ла-Рошель. Из Перигора подоспел Бертран с женой. Из Парижа приехала Камилла Дюкре со своим отцом, а также величественная старуха Колетт Менье-Сюлли с внуком и внучкой. Был кто-то из Коллеж де Франс, к сожалению, не знаю, кто именно – сразу после похорон уехал обратно в Париж. Из Лондона прибыли Мюрреи: Фредди с Бетси, Джордж и Марцелия. Из Германии съехались все живые и не слишком немощные Картены и Шендельсы. Моя мать, тетя Лотта и кузина Флоранс в эти дни сбивались с ног, чтобы накормить, напоить и устроить на ночлег многочисленных родственников и друзей. Мужская половина семейства помогала им как могла. Сам день похорон я не помню – почти все изгладилось из памяти. Предаваться скорби было некогда, это чувство пришло уже потом, когда все разъехались, и из гостей остался лишь Фредди.

То, как он узнал о смерти отца, напоминает скверный анекдот, но я должен рассказать и об этом. Телеграмма Эберхарда пришла в его лондонскую квартиру, когда дома была лишь молодая жена – сам он уехал в Норфолк. Прочитав слова «твой отец скончался», Бетси, естественно, решила, что речь идет о Джордже Мюррее, и, не обратив внимания, почему телеграмма из Германии и подписана незнакомым именем, бросилась с соболезнованиями к матери Фредди. Дверь ей открыл живой и невредимый Джордж Мюррей, который спешил к себе в редакцию.

Оттербери были слишком хорошо воспитаны, чтобы в такую минуту упрекать Фредди за ложь. Бетси даже отправилась вместе с ним в Ла-Рошель и хотела остаться после похорон, однако Фредди попросил ее ехать домой. Перед отцом он чувствовал себя виноватым больше.

Нас ждал еще один сюрприз – завещание Фредерика Декарта. Поскольку законных прямых наследников у него было двое, брат Максимилиан и сестра Шарлотта, им он и оставил все свое движимое и недвижимое имущество. Но как оставил! Половина дома на улице Лагранж переходила к брату с условием, что после его смерти она отойдет к его младшему сыну, то есть ко мне. Деньги, помещенные в свое время по совету нотариуса в надежные ценные бумаги, делились между моим отцом и тетей Лоттой. Тетя получала две части, а мой отец – четыре. Как следовало из письма, которое мэтр Ланглуа хранил вместе с завещанием, дядя сделал это, потому что налог на наследство его племянникам предстояло бы заплатить такой, что он съел бы половину завещаемой суммы. Тетя получала свою долю и долю Флоранс, мой отец – свою, Бертрана, мою и Фредди. Потом им следовало «поделиться» с нами с помощью менее разорительного договора дарения.

– Это я посоветовал мсье Декарту составить такое завещание, – сказал мэтр Ланглуа. – Сначала он хотел оговорить долю каждого. Не вполне законно, может быть, зато справедливо. Особенно это касается сына мсье Декарта. Здесь свои сложности, поскольку юридически он ему чужой.

Особые распоряжения касались библиотеки и архива. Все книги, которые дядя перевез из пансиона, оказались уже разложены по ящикам и снабжены этикетками: «Музей Ла-Рошели», «Городская библиотека», «Коллеж де Франс», «Церковь Спасителя», «Лицей Колиньи», «Фредерик Мюррей», «Мишель Декарт». Бумаги и рукописи передавались моему отцу на тех же условиях, что и половина дома, – для меня. Авторские права наследовали отец и тетя. Со временем они тоже перешли ко мне, и я до сих пор ими пользуюсь.

Были и распоряжения относительно отдельных вещей. Своему брату дядя завещал старинную гугенотскую Библию семнадцатого века. Она должна была храниться у старшего в семье. Тете он отдал несколько картин, купленных в разные годы и довольно ценных. Моей матери – собственный дагерротип 1863 года, кресло-качалку, в котором он сам так любил читать на террасе, и какие-то книги: не поручусь, что в одной из них не было письма… Фредди – свой «Ремингтон» и мраморные настольные письменные принадлежности. Марцелии, «миссис Джордж Мюррей», – часы с боем. Бертрану – отличный кожаный чемодан и портфель. Флоранс – инкрустированную шкатулку для писем. Моей жене – два бронзовых подсвечника. Мне – мало я еще был одарен! – дрезденскую вазу, доставшуюся ему когда-то от бабушки Сарториус, и альбом итальянских гравюр.

И я сам, и моя семья, в особенности мать, были в недоумении. Совершенно очевидно, что своим главным наследником дядя сделал меня. Хотя Фредди по закону носил фамилию Мюррей, он все же был родным и единственным его сыном, мы привыкли считать его таковым и скорее могли ожидать посмертного официального признания и завещания в его пользу. Мать подумала, что ее могут упрекнуть в корыстном использовании дружбы с покойным Фредериком Декартом. Она подошла к племяннику и обняла его.

– Фредди, мальчик мой… Наверное, твой отец не мог придумать, как юридически разрешить эту проблему. Но ты имеешь полное право получить его бумаги и авторские права. И с половиной дома мы тоже всё решим по справедливости.

– Разумеется, – кивнул отец. – Моя жена права. Я сам сразу об этом подумал. Надеюсь, и Лотта, и Мишель того же мнения. Мэтр Ланглуа подскажет нам, как отказаться в твою пользу.

– Если вы хотите, подскажу, – ответил нотариус, глядя на нас поверх очков. – Но сначала я желал бы услышать мнение мсье Фредерика Мюррея.

Фредди оттолкнул руку моей матери.

– Плохо же вы все его знали! – выкрикнул он срывающимся голосом. Какая издевка звучала в этом голосе, я помню до сих пор. – Он мог написать только такое завещание. Оставить самые важные для него вещи тому, кому захотел. Кого сам выбрал. Для него кровь ничего не значила, понимаете? А во всем остальном Мишель был ему больше сыном, чем я. Так что я не буду оспаривать завещание, даже не просите.

И все осталось как есть.

Мой рассказ подходит к концу, профессор. Миновало почти пятьдесят лет, как Фредерик Декарт покоится на кладбище Ла-Рошели. Осталось досказать, что произошло за эти годы с некоторыми из тех, кого я упомянул в своем, может быть, слишком затянутом повествовании.

У нас с Мари-Луизой в 1910 году родился сын. Мы, не сговариваясь, решили назвать его Фредериком. Сейчас ему больше сорока лет, он новый владелец типографии и к тому же отец моего любимого внука Жана (который в тот самый момент, как я пишу эти строки, убеждает в соседней комнате бабушку Мари-Луизу отпустить его завтра на яхту своего друга, чтобы отправиться в заплыв на остров Олерон). Моя старшая дочь Мадлен вышла замуж за канадца из Квебека. Она давно живет в Монреале, там мои уже взрослые внуки, но видимся мы слишком редко – не знаю даже, успею ли я до своей смерти еще раз их обнять. Зато младшая дочь Анук, муж которой получил в наследство небольшой виноградник на другом краю Франции, в Шампани, живет совсем близко, – все, конечно, познается в сравнении.

В 1913 году неожиданно умер мой отец. Матери была суждена еще долгая жизнь – она скончалась в начале тридцатых годов. Просто однажды в летний день тихо уснула в своем кресле-качалке под вишней.

В 1914 году Бертран и я, оба мы ушли на войну. Мой брат был военным врачом и погиб под Верденом, как многие. Будете там – приглядитесь, на обелиске есть и его имя.

Кузен Фредди всю жизнь носил фамилию Мюррей. Он помнил об отце, поддерживал отношения с нами, но все же словно бы и не считал себя нашим родственником. Я ему не судья. В прошлом году Фредерик Мюррей скончался. У него остались сын и дочь. Они занимают довольно высокое положение в обществе, и, думаю, им и подавно не хочется вспоминать, кто был их родной дед. Вот правнуки, те, возможно, окажутся более терпимы. Или тщеславны. Научная слава Фредерика Декарта давно пережила моду, его имя, даже если бы он остался автором единственной «Неофициальной истории Ла-Рошели», навеки вписано в памятную книжечку музы Клио рядом с именами Гизо, Тэна или даже Мишле. Его прямые потомки тоже о нем вспомнят. Безнравственная жизнь отца смущает, безнравственная жизнь деда или прадеда становится предметом гордости…

Я часто думаю о будущем, пусть и ко мне лично оно отношения иметь не будет. Мне не все равно, каким я оставлю этот мир. Но, как любой старый человек, мыслями я дома только в прошлом. Многие люди, с которыми меня сводила судьба, стоят передо мной как живые. Фредерика Декарта я вспоминаю чаще других. Я унаследовал от него эту толику соленой и горькой океанской воды в крови, ею он меня усыновил, она течет в нас обоих. Мне стал близок его стоицизм. Замечая, как день ото дня гаснут глаза и умолкает смех моей милой Мари-Луизы, я понимаю, что вся наша жизнь – череда потерь, и что, может быть, чем терять, уж лучше никогда этого не иметь. Мне открылась его мудрость. Он всегда знал, что люди не хороши и не плохи, они такие, какие есть, а я осознаю это только сейчас. Чего мне недостает – так это его веры. Ведь именно он, и никто другой, написал на последней странице своей незаконченной книги: «Чем дольше я живу, тем меньше могу и знаю. Но тем увереннее я надеюсь. Потому что надеяться можно лишь на то, что не зависит от меня самого».

автор Ирина Шаманаева (Frederike)
авторский сайт

Просьба о помощи

Дорогие друзья! Поможем Учителю, Автору более 40 печатных работ,   познакомившему многих со знанием «грамотности номер ноль» — о типах информационного метаболизма. Чтобы писать портреты личности, Лирику нужна не только тонкочувствующая душа, но и здоровые глаза.

У известного киевского соционика ШУЛЬМАНА ГРИГОРИЯ АЛЕКСАНДРОВИЧА, ученика АУШРЫ, — большая проблема со зрением, ему нужна срочно операция (глаукома + катаракта). Делать операцию придется в Киеве, т.к. перелет в Израиль невозможен по состоянию здоровья (именно из-за глаз). Родственники, друзья и знакомые — по своей инициативе — собирают деньги,  т.к. ориентировочно стоимость операции — 4 тысячи долларов (32 тысячи гривен, около 120 тысячи рублей). Уже собрана бОльшая часть этой суммы. Деньги пересылают на расчетный счет, который открыт на имя сына Г.А.Шульмана — Александра Григорьевича Шульмана.

Счет в гривнах: Р/с 262010270407580 в Киевском филиале АКБ «Укрсоцбанк» МФО 322012, ик 09322018

Получатель: Печерское отделение Киевского филиала АКБ «Укрсоцбанк» Назначение платежа: Шульман Александр Григорьевич

Для переводов в валюте — МИГ http://www.migom.com/ Контактный телефон Александра Григорьевича Шульмана (мобильный) +38-067-329-44-09

Организационные вопросы — лучше выяснить напрямую у него. А текущая информация — о состоянии здоровья Григория Александровича — у Ольги Богдановны Карпенко.

Как отправить денежный перевод MIGOM®? Достаточно сделать 5 легких шагов: Шаг 1. Обратитесь в любое отделение MIGOM® в Вашем городе; Шаг 2. Предъявите оператору паспорт (нерезидентами страны отправления или другими категориями отправителей в некоторых случаях может быть предъявлен иной документ, удостоверяющий личность) и, в случае необходимости — дополнительные документы (в соответствии с законодательством страны Отправителя); Шаг 3. Заполните бланк «Заявление на перевод» и внесите в кассу деньги. В пунктах MIGOM существует безбланковая технология, которая значительно упрощает отправку перевода — отправителю необходимо лишь указать ФИО получателя и город получения перевода; Шаг 4. Получите у оператора контрольный номер перевода (КНП) из 9 цифр, а также список пунктов MIGOM в городе получения перевода (по желанию); Шаг 5. Любым доступным Вам способом известите получателя о переводе и сообщите ему КНП, а также точную сумму перевода, ФИО отправителя и список пунктов MIGOM в городе получателя. Внимание! КНП — строго конфиденциальная информация, которая должна быть известна только отправителю и получателю перевода.

Александр Павлович Тихонов (соционик из Днепропетровска) у себя на сайте написал вот что: http://tikhonov-psy.info/?page_id=156