Почему типируемые не соглашаются со своим ТИМом?

Почему типируемые не соглашаются со своим ТИМом?

Или.. чай с печенюшками.. :lol:

Дон.
Ну что вы, какой из меня логик, когда я даже лямда-распределение в стохастической дисперсии не мог объяснить сразу! Пришлось обратиться к специалистам. Они, правда, не рубили в главном, но я на них не в обиде. Вы будете эту печенку? Ой! Ну не поваляешь – не поешь.

Дюма.
Да нет, я совершенно, ну прямо с детства не умею готовить! Меня это так расстраивает, так расстраивает, что прямо кушать хочется. Еще добавочки? Вот картошечка жаренная с грибами, компотик наливайте, не стесняйтесь. Да неее, какие такие блюда, все же обычное ежедневное.. Паэлью, например, я не осилю, там столько ингридиентов и такая сложная технология приготовления, а вы говорите, сенсорик. Ну промахнулись малость, ну не расстраивайтесь, да что это я, сейчас домашнего мороженного принесу, из морозилки!

Робеспьер.
Я этик. И это я вам запросто могу доказать. Вот смотрите, мы уже полчаса с вами беседуем, и у меня за это время родилось уже третье подтверждение моей этической природы. Не думаю, что вам стоит тратить время на мое разубеждение, есть ведь куда более интересные занятия. О, вы о них знаете? Конечно, готов продолжить общение в неформальной обстановке, как этик – чувствую вашу жизнерадостность и контактность.

Гюго
Гыыыы! Да ты шо?! Ну рассмешил! Скушай печенюшку! Ой, стой, стой не дергайся, я тебе по спине постучу! Бум! Саечка за испуг! Кстати, чего сухим печеньем давишься, у меня ж пиво есть! Раков сейчас сварим, закусон будет! Да конечно я интуит, самый натуральный интуит, без подмеса! Я ж интуитивно догадался, а то откуда бы у меня пиво и раки? А? Вот то-то ж! Со мной не пропадешь.. Эх, а вот вчера веселуха была, сейчас расскажу!

Максим
Главное в человеке что? Правильно. Главное в человеке – воспитание. Поэтому я с детства занимаюсь самовоспитанием. Это может служить конкретным доказательством, что я все-таки этик. Более того, мне удалось воспитать всех своих близких. Ну с чего вы взяли такое? Никого я не строю. Это не строевая подготовка, а дисциплинированность и воспитание стойкости характера. Ну отношения строю согласно инструкциям, прочитанным в разных умных книгах. Все этики так делают. Звучит вполне убедительно.

Гамлет

Некогда мне с вами разговаривать, работа же кипит! Ах, все на мне, все на мне! Этого воодушевить, того поддержать, пятого-десятого успокоить! Да что вы говорите?! Я совершенно неэмоциональный человек. Не эмоциональный, я сказал!!! Меня совершенно не трогают ничьи чувства, и вообще, почему тут такой бардак?! Уберите от меня эту печенюшку, я, когда расстроен, на еду вообще смотреть не могу. Ах, моя тонкая душевная организация совершенно непонимаема в моей организации. Каламбурчик! Ладно, о чем это я, работать же надо!

Есенин
Солнышко мое, вы немножечко заблуждаетесь. Ну сааамую чуточку… Ну капелюшечку. Я – сенсорик, мне так нравится лежать в гамаке, смотреть на звезды и сочинять проникновенные сонеты… Чайку? Угощайтесь печенкой.. Прошу прощения, что больше ничего нет, не озаботился заглянуть в магазинчик.. Ну ничего, завтра загляну… А вы ведь ко мне завтра заглянете? На огонек? На чаек с… ну с тем…, что Бог пошлет? Буду ждать, буду очень ждать. Мне так понравилось, как вы рассказываете, просто… я не интуит. Ну… может, самую капельку. А вы не обиделись? Вы так много знаете и вас так приятно слушать…

Жуков
И еще раз нет. Просто потому что такого не может быть. Я всегда четко иду к поставленной цели, вот как вы думаете, что меня туда ведет? Конечно – интуиция! Сенсорика – это так грубо, а хочется романтики, нежности. Поэтому твердо и с уверенностью заявляю вам, что я – интуит. И точка!

Бальзак.
Нет, если вы хотите меня так называть – кто б спорил, только не я. Убивать время на объяснения, почему я не могу быть интуитом, не вижу смысла. Да хоть горшком назовите, ну что это вам даст? А мне? Ой, вот только не надо этого беспочвенного эмоционирования, что мое поведение не вписывается в модель. Ну и что? Я просто такой сам по себе. Да берите, конечно, печенки, я что, их тут для красоты что ли разложил? Чай в чайнике, чашки – в серванте.

Наполеон
Как ты меня назвал?! А в глаз?!

Драйзер

Настаиваю на формальностях – предъявите мне хотя бы одно удовлетворяющее доказательство, что я этик. Кстати, вот печенье, а вот пирожное, чаю или кофе? То, что я вежливый человек еще ни о чем не говорит, слыхал я такую вежливость, видал я такое соблюдение этикета, по сравнению с которым мои объяснения – самое беспардонное хамство. Кстати, извините. Достаточно убедительно звучит, значит, я все-таки логик?

Джек
Да ладно вам прибедняться! Лучше скажите, что я вам понравился, вот вы меня в логики и пытаетесь записать! И договоримся! По рукам? Вообще, мне кажется, я просекаю эту фишку типирования, и знаю, как ее использовать в работе! И что, я после этого не этик?

Достоевский

Мне искренне жаль, но вы заблуждаетесь. Дело в том, что я просто не могу быть столь гуманным, как сказано в описании. Я сух, логичен и часто мне кажется, что люди не редко не понимают друг друга. Мне так жаль, что люди не видят красоты и возвышенности духовного начала в человеке. И чисто формально я могу их в этом понять – они защищаются от убожества приведения всех под одну гребенку, но тем самым лишают себя и величия осознания гармонии бытия. В силу этого мне очень трудно настаивать на своем, имею ли я право? Если бы был этиком, то имел бы. Спасибо за печенье.

Штирлиц
Вы полагаете, у меня есть время выслушивать ваши бредни? Когда столько работы?! Которая сама не сделается! Ладно, выслушаю, но только потому, что я этик, а этик должен уметь аргументировано убеждать людей в пользе или бесполезности того или иного течения в психологии общения. Пока есть минутка. Вы говорите-говорите, я пока чаек заварю. С душицей. Ароматный, успокаивает нервы. Успокоишься и все успеешь. Угощайтесь, это домашнее печенье. Нет, мне категорически не нравится, что вы обозвали меня логиком, я не трудоголик какой, я скорее – гиперответственный лентяй. И только у этика хватит терпенья тратить обеденный перерыв на выяснение истины. Я вас убедил?

Габен.

Как я починил холодильник? Дык ясно, что чисто интуитивно, вижу – антифриз подтекает, так мне сразу в бошку так и торкнуло, что надо делать. А что, у других как-то иначе? А как же они тогда все чинят? Погодьте, куды так резво перечислять признаки Рейнина, давайте-ка лучше по чайку. Мдааа.. Есть остатки пирога, угощайтесь. Лимончику? Горячее, не обожгитесь, вот серебряная ложечка, стоп! Ща она станет горячей – выньте, а то прямо в глаз же.. Откуда знаю? Интуиция, брат, такое дело.. сразу чуешь, и когда антифриз течет и когда ложечку вынуть.

Гексли.
Прикольно! Только не правильно. На самом деле я полномощносильный сенсорик! Хотите, отжимание на кулачках покажу? Чай? Ой, а где у меня чай? Не волнуйтесь, сейчас найду. Или к соседке зайду, потрясающие печенки печет, такая славная женщина, мы всегда находим общий язык. Ну там когда надо с кем договориться. Я ж сенсорик, меня обычно люди слушают. А если не слушают, я не расстраиваюсь. Вот вы меня интуитом обозвали, я ж не расстроился. А пойдемте, я вас с соседкой познакомлю. Потрясающие печенки, вот как она их делает, брал рецепт, но у меня пока руки не дошли.

автор const

Обсудить на Социофоруме.

Внимание — идея! Конвертация в самоконфликтный ТИМ — присоединяйтесь

Комендант крепости по имени Верность. О Драйзерах с любовью…

Слова — это лишь маленькие звенья, связующие большие чувства и стремления, о которых мы не говорим вслух. © Теодор Драйзер

Ознакомление с хранителями границ, традиций и отцами-основателями то ли фундаменталистики то ли модных течений, Драйзерами, происходит, как правило, неожиданно. Пока Драйзера не задело ничего за живое, он мимикрирует под окружающую среду: я такой же человек, как и все. Однако ж, если вдруг оказалось вдруг, что нельзя смолчать, Драйзер выскакивает, как чертик из коробочки, или с прямотой армейского сержанта или с уверенностью паладина в том, что его дело правое, и начинает обустраивать вокруг себя, что называется, психологический комфорт. Собственно, именно Драйзера грешат более других в сознательном причинении добра. Впрочем, в остальное время им ничего не мешает оставаться милейшими людьми, приятными во всех отношениях. Он не просто Хранитель. Он и ТЕЛОхранитель и Хранитель Устоев и Хранитель Стабильности и СОХранитель Достатка и Распорядитель Ресурсами Семьи ( здесь уже речь о широком смысле, т.е. о том, кого он считает своей семьёй). Драйзер — теневая сторона Китайской Стены социона.  Ну стоит себе стенка молча, ну и стоит, кто о ней думает? И только тогда, когда горн пропоёт сигнал опасности, стенка превращается в Бастион. И тут ты хоть осаждай, хоть связкой гранат размахивай — всё едино. Бесстрашен, упрям, твёрд и верен! А самое главное — надёжен. Это как раз тот, с кем в разведку идти можно и если уж он с тобой в связке, то страховку не обрежет и помирать одного не оставит. Вот она эта связка БЭ+ЧС и есть. В отличии от Максовской БЛ+ЧС, в которой есть смысл защиты системы и порядка. Максу нужно чтоб правильно было, чтоб не разрушались внешние системы, созданные в его внутреннем пространстве,
а Драю, чтоб справедливо, т.е. системы его внутренних ценностей, которые он переносит на тех, за чьей спиной встал с ружьём.

И если с другом худо, не уповай на чудо, иди всегда, иди, мой друг, дорогою добра (с)

Кстати, об отношениях. БЭ

Друзья – люди, которые хорошо вас знают, но любят.(С)

Оттенки отношений — это то самое ядро, на котором всё и основано. Чтобы понять, как к тебе кто-то относиться достаточно поговорить — интонация и взгляд все скажут сами. Замечаешь малейшее изменение в отношении к тебе конкретных людей, других людей между собой — они попросту постоянно притягивают внимание. © Kseniya-alien

Этика отношений у нашего героя-паладина экспертно-программная. Никто не разбирается в клубках и переплетениях человеческих взаимосвязей с большим прилежанием и упорством, нежели  паладин добра – Драйзер. Прекрасно ориентирующийся и в плюсе и в минусе, этот комендант крепости по имени Верность, хорошо осведомлен, кому, сколько и насколько можно доверять, и в чем разница между беззаветной верой, трогательной доверчивостью или разумной достоверностью. Все отношения между людьми вообще Драйзер готов рассматривать гипотетически, отношения между людьми близкими – примерять на себя, входить в положение, и предпринимать постоянные попытки того, чтобы по каналу взаимопонимания всегда была хорошая обратная связь.  К отношениям Драйзера относятся очень трепетно и чутко реагируют на любые, еще пока незаметные изменения. Ориентирующийся в минусе белой этики Драйзер не находит ничего дурного в том, чтобы сказать неприятному человеку то, что он о нем думает, и этим самым оградить себя и близких от нежелательного вмешательства в личную зону. А почему так? Да потому что Драйзеру нужно, чтобы его любили, и за искреннее такое отношение он жизнь отдаст, а неприятный человек, — это покушение не только на суверенитет Драйзера, это нарушение душевного комфорта его близкого окружения, которое его любит, вот, поэтому Драйзер и палит прицельно в покусителя из тяжелой артиллерии негативной белой этики. Но вообще-то одновременно Драйзерам свойственно щадить людскую самооценку, и если неприятель не предпринимает попыток распоряжаться в драйзерской епархии, он может оставаться  столь плохим, сколь ему угодно, потому как взрослых людей не воспитывают. Самое эффективное оружие минусовой белой этики – игнор, гнушаться надо, к Драйзерам не пристает хамство или вызывающие поведение, вообще, всем ясно, что в присутствии Драйзера так себя не ведут.  Что касается плюса этики отношений, конечно, любому, а не только Драйзеру, хочется общаться с людьми увлеченными, которым можно доверять, у которых  есть чему поучиться, и с которыми отдыхаешь душой, так вот, Драйзер, ориентируясь на человеческую мотивацию, находит для своего ближайшего окружения именно таких.  Найдите среднестатистического Драйзера, и убедитесь, что реально, это комендант крепости по имени Верность, за стенами которой собирается цвет общества, достойные и интересные люди. Красна изба пирогами, а Драйзер – знакомствами. Настоящих друзей у Драйзера не много, но все они – соль земли, Драйзер, как истинный ценитель добра, великолепно отличает зерна от плевел, и, стыдно сказать, сортирует отношения по значимости. Особо близким он рассказывает об отношениях все, что они способны расслышать, если находят время, для недалеких – молчит, как партизан на допросе, он слишком верен отношениям, чтоб разбрасывать информацию о них куда попало.  Хранитель полностью оправдывает свое название: сначала сохраняется информация, потом – отношения, а уж только потом – традиции. Еще Драйзера мастера игры на дистанции, крепость должна быть защищена от посягательств, а внутри крепости – безопасно для усталого путника. Близких Драйзер выводит из негативных отношений ако матерый волчара, срывающий флажки с веток, чтобы вывести стаю из оцепления.  Если так сложилось, что человеку на дальней дистанции указано его место, и даже грубо, то с близким человеком Драйзер себе такого не позволит, — своих – поберечь бы надо, с ними жить, и им есть кому и за пределами крепости по имени Верность, нагрубить или обидеть. Вообще-то как себя вести в обществе, Драйзер декларирует направо и налево со всей мощью отрицательной этики отношений, но для близких всегда есть исключительное участие и добросердечие. В пределах крепости нет места ссорам, — лучший способ испортить отношения – начать их выяснять. Тут в помощь приходит знаменитый драйский сарказм, если плотина терпения Драйзера провывается, — потоки сарказма могут захлестнуть город, но вообще-то драйская ирония над положением может быть даже забавна.   Выяснять отношения Драйзера не любят, но умеют, поэтому они предупреждают кризис или разговором по душам или, напротив, уходя в зону молчания, чтоб на эмоциях не ляпнуть чего лишнего, о чем потом придется сожалеть. Среднестатистический Драйзер в принципе, хорошо владеет собой.

Бесстрашный белый этик со щитом отражающим черной сенсорики. ЧС

Если сунется какой – мне тебя учить не надо – сковородка – под рукой! (С)

Нужно без жалости отрывать башку всякому, кто порочит высокое звание либерала-гуманиста!(С)

У любого человека любого типа существует «точка принятия решения». То есть место или момент с которого человек осознанно или нет принимает решение: о своём дальнейшем поведении, эмоциональной реакции и т. д. И у любого индивида есть возможность её отследить. Судя по выше написанному в данном случае она завязанноа на призыве о помощи. То есть призыв о помощи — ответное действие слеплины. Есть такая игрушка: 1. призыв о помощи
2. спрашиваешь себя: чегочеловек хочет? (реально, а не декламирует)Зачем? Почему от тебя? На сколько это для тебя приятно-напряжно? За чем лично ты хочешь ему помочь(честно никто ж не слышит)
3. принимаешь решение и БЕРЁШЬ НА СЕБЯ ОТВЕТСТВЕННОСТЬ за согласие или отказ. То есть на выходе: Я ТАК ХОЧУ или НЕ ХОЧУ, а не МЕНЯ ЗАСТАВИЛИ
Если трудно со словами можно образами. Так и представляешь себя полной марионеткой на ниточках, которую, кто как хочет тот так и дёргает….
В принципе для начала хорошо просто научиться понимать чего же хочешь именно ты и зачем тебе это надо?. Любые изменения начинаются с честности с собой ©
Ликка

Конечно, Драйзер называется Хранителем. Но… сохранять отношения в какой-то стабильной фазе, а то и заспиртовав и ватой обложив, Драйзер скиснет. Вообще людям свойственно развиваться. Свойственно это и отношениям. Инструментарий работы с людьми бесстрашного белого этика – волевая сенсорика! Черный шарик, заряженный плюсовой энергией, срабатывает на нарушение границ: чужой земли не надо нам ни пяди, но и свой клочка не отдадим.  Комендант крепости становится паладином  перед ее вратами. Конечно, могут пойти и на таран, ломая традиции, сокрушая обычаи, извращая представления об отношениях между людьми в плане сотрудничества, так вот, задача паладина – не допускать. Обоюдоострый меч разящей белой этики в руках черной сенсорики  под девизом «защитить невиновных!» — оружие массового поражения. Хоть Драйзер и этик-интроверт, но в случае чего за ним не заржавеет и направить людей на отражение атаки, Драйзеру с плоховатенькой логикой и ущербной интуицией, обычно трудно понять, откуда может быть покушение на свободу, но если поймет, то действует молниеносно. В отличие от стойкого ферзя-Максима – разведка боем на танке, суть Драйзра – верная Ладья – защита и оборона в нескольких направлениях, это и ПВО и мины-ловушки и законность и порядок, — презумпция невиновности. Пока не доказана вина, и подозреваемый под юрисдикцией Драйзера, Драйзер никому не позволит обойтись с ним плохо.  ЧС определяет мотивацию, отчего человек так поступает, и как эту мотивацию можно изменить. Творческая силовая сенсорика суть инстинктивное управление ресурсами, в том числе человеческими, но если Максим, деловик Драйзера, незаменим в руководстве управляемой структурой, Драйзер приручает и направляет разнородные толпы, со структурой ему стравиться трудно, а вот переманить еще неопределившийся народ на свою сторону – запросто. Оставьте прямые бои Максимам,  а Драйзера запустите  в тыл неприятеля, он замечательно сформирует там партизанское движение, причем, сам не попадется, так как обладает свойствами эмпатической мимикрии, — руководит слухами и направляет общественное мнение. Еще Драйзер хорош, когда рыком «да вы офигели?!» останавливает неорганизованную толпу линчевателей, Драйзер уверен, что доказывать надо вину, а не невиновность.  И ведь прислушиваются же! К потокам белой этики, каскадами разливающейся между тем, кого следует защитить и людьми, до конца не уверенными в своем праве карать. Это все – способности черной плюсовой сенсорики к ориентации на местности, по обстановке и по отношениям между людьми и законом. Для особо близких у Драйзера существует элемент особого наказания (да, своих он никому не позволит наказывать, все сам, все сам…), состоящий, в основном, в отказе от различных бонусов от «не сделаешь этого, не будет тебе того и точка» до «нет тебе более доверия!». На вопрос, что мне будет, если я преступаю законы крепости по имени Верность, апологет плюсовой черной сенсорики скорее всего ответит: лучше бы тебе задуматься о том, чего ты в этом случае лишишься. И – действует. На многих действует.

Белое полотнище логики как флаг парламентера. БЛ

Мужская железная логика для женщины – металлолом (С)

Мозг человека состоит на 90% из жидкости. Но у некоторых – на 50% из тормозной. (С)

Иногда бывает так, что более старые или более объемные правила перекрывают для меня правила посвежее или полокальнее. Например, на этом форуме в правилах записано, что принято обращение исключительно «на ты». И я честно пытаюсь. В итоге все сводится к тому, что я стараюсь вообще не обращаться. Потому что у меня крепко на подкорке сидит, что ВЕЖЛИВО — обращаться «на Вы». Если бы еще общение в режиме реала происходило, может, и проще было бы, а тут — ну совсем никак! Мне чтобы «на ты» перейти надо понять, что собеседник не против этого. Для этого собеседник должен вслух об этом сказать или хотя бы обратиться «на ты» ко мне первым. В общем, вот такой пример. © AgA

Парламентер Драйзер тот еще, договариваться, в принципе, умеет, но… и на солнце есть пятна, а что до белой ролевой логики Драйзера, там уже не пятна – там дыры от ежедневных затирок. Драйские системы: за вход грош, за выход – миллион. Логика-то ролевая, но со знаком минус, поэтому уйти не в ту степь Драйзеру в поисках аргументации как два байта переслать. Любимый аргумент Драйзера  «потому что нельзя» и поди докажи, что это не так. С лету Драйзер доказательств не понимает, а в том, что ему нужно время, признаться стыдно. Вообще-то Драйзер демократичен и либерален, и уверен, что все, что не запрещено, то разрешено, и поэтому иногда специально подчеркивает: а вот что конкретно преступать нельзя ни при каких обстоятельствах. Нормативная функция несет социальные нормы, а они негибкие. Например: вставать пораньше, потому что нельзя опаздывать на работу. Быть предупредительным с родственниками, потому что нельзя их расстраивать. Носить паранджу, потому что нельзя быть красивой такой. Драйзера вообще упертые, а уж в формализме застревают, как моль в нафталине, и выковорить их оттуда можно только практически продемонстрировав устарелость или неприменимость норм, да и то нужно делать максимально аккуратно, потому что Драйзер, которому нарушили табу без предупреждения, в гневе страшен, и если вы покидаете территорию, не желая считаться с ее обычаями, то к вашему возвращению там будут сменяны замки.  Строить и прокладывать взаимосвязи причинности Драйзер не будет, чай не Робеспьер, а просто волевым усилием вычеркнет или табу или преступившего табу из своей жизни. Поэтому законы драйзеричества очень просты, но преступить их можно только однажды. Драйзер же, пытающийся вернуться на путь логики, зрелище жалкое, потому как часто ошибается, переправляет, снова ошибается, запутывается в хлам и застревает в между двумя соснами, не видя третьей. Если логика идет далее сведения бухгалтерского баланса или счетов между двумя преступными группировками, то Драйзеру работу по ней лучше не поручать, хочешь сделать хорошо – сделай сам.

Боль моя , ты покинь меня. Интуитивно недоступен. ЧИ

Когда я это сделал, я еще не знал, что это невозможно (С)

Как реализуются положительные возможности ощущаю. Считаю это нормой. А вот когда неожиданная плохая возможность реализуется — думаю: «Ну вот опять… ну почему именно со мной?»© Neko-V

Вообще-то драйская проблема в том, что он попадает в ловушку того, что верит в возможности. Если для Максима «не можешь – научим, не хочешь – заставим» — стимул развиваться и делать карьеру в единожды выбранном направлении, то Драйзера страх «а вдруг не смогу, не обладаю творческим потенциалом, не сумею» часто вынуждает метаться в переборе равноценных вариантов: с каким из них справиться-то можно? Драйзер на перепутье выглядит похлеще Ильи Муромца, читающего: «Налево пойдешь – богатым быть, направо – женатым быть, прямо пойдешь – убитым быть». Логики самоопределиться у Драйзера не хватает, душа болит: а вдруг я сделаю неправильный выбор, и он, бедолага, застревает между двумя возможностями, и боится предпринять шаги. Нет, если какая-нибудь возможность развернется и щелкнет Драйзера по лбу, он в ответ резво щелкнет челюстями, только проблема в том, что возможности не столь любезны, и шансов не предоставляют. Ах, если бы кто-нибудь мог сказать: иди и у тебя получится.. Хотя  тем, кто говорил, что получится, а потом свернул с пути, тем Драйзер не доверяет. Выбрал – пройди до конца, не полощись по ветру, если ты чуешь нюансы изменения возможностей и используешь это – тебе почет и уважение, но если ты перекидываешься с одной на другую, так ничего и не достигнув – ты пустой, никчемный человек, а Драйзер таковым быть не хочет. А уловить возможности слабо.. В этом и противоречие.

Временные проблески. Белая интуиция. БИ

Господи! Дай мне смирения принять то, что я не могу изменить; дай мне сил изменить то, что я не могу принять; и дай мне мудрости отличить одно от другого.(С)

Но, к слову говоря, личная тачка и «быстрее успеть» — это совсем разные вещи!!! у нас на 1 месте по успеваемости — такси, потом маршрутки. в идеале — если вам машину будут обслуживать, готовить к поездке, прогревать, если нет пробок, если кто-то поспособствует удачной парковке, тогда да, возможно)) © NIK_ALEX

Так же как и Максим, Драйзер к прогнозированию шанса на времени более чуток, нежели к самому шансу, который не узнает даже, если случайно на него наткнется. Но если Максим уверен, что все будет хорошо, то интуиция времени Драейзера в том, чтоб предупредить появление всякого худа, лиха одноглазого, сглаза однолихого и прочих природных и отношенческих катаклизмов, с чем и справляется по мере сил. Одновременно это и успокоение себе любимому, если вдруг что не удастся, в принципе, все когда-нибудь удается, ну не удалось на этом временном этапе и именно это, так найдем что-нибудь другое! Сидят в функции интуиции Драйзера индивидуальные нормы, эксклюзивное восприятие воспитания и среды, то есть, приучили его бояться изменений и хотеть стабильности – так и будет, приучили с улыбкой провожать в прошлое неудачи – тоже так оно и сложится. Конечно, иногда хочется выглядеть полномощносильным прогнозистом хоть в собственных глазах, но, прогнозы Драйзера оправдываются исключительно в области человеческих отношений. Драйзер – негативист, и норма его белой интуиции – предупрежден, значит, вооружен.

Суггестивная деловая логика – ход ладьей. ЧЛ

Хочешь помочь новичку – делай вместе с ним.
Хочешь помочь старику – делай вместо него.
Хочешь помочь мастеру – отойди и не мешай.
А хочешь помочь дураку – сам дурак! (С)

Делаешь для человека то, что ему надо — не потому, что это услуга за услугу и что его можно будет потом привлечь к помощи. Просто потому что можешь, а человек в этом нуждается. То есть эти люди для Драйзера автоматически попадают в близкое окружение. © Эвита

Увы, в отношении деловой логики Драйзер – ладья, совершающая ход по указке и не способная сменить направление. Конечно, последнее можно отнести к ответственности, Драйзера , взявшие на себя ответственность, уже самолично ее не снимают, — везут воз до пункта назначения. Слабенькая внушаемая плюсоватенькая деловая логика Драйзера говорит ему, что работать надо на совесть. Но оптимизировать трудовой процесс Драйзеру страшно, а вдруг что пойдет не так? Драйзерский конек – точный миллиметраж, Драйзер замещает недостаток логики избытком сенсорики, если научить Драйзера делать что-то, он будет оттачивать мастерство. Драйзер умеет оперировать ресурсами, совершенно не разбираясь в их свойствах, может не видеть способы облегчить себе труд. Технологии сложны для понимания еще и в том, что если для болевой функции все-таки можно задать близкому человеку вопрос: а как ты думаешь, из этого что получится?, то суггестивная слабоосознаваемая, она вопрос задать просто не догадается, и так и будет пахать дедовским методом на устаревшем оборудовании со всей ответственностью положительной функции, пока не придут Джек или Штирлиц и не объяснят новую технологию или усовершенствование процесса.

Эмоционально устойчив. ЧЭ

Просто ты умела ждать, как никто другой (С)

Когда человек трезв, его настроение может упасть, а он сам – нет, когда человек пьян, он сам может упасть, а настроение – нет. (С)

В большой компании эмоциями не фонтанирую, это уж точно! От спокойного интереса до скованности — вот так  выглядит со стороны мое эмоциональное состояние в большой компании. © AgA

Любая устойчивость порождает ограничения. Драйзер – весьма эмоционально устойчивый тип. У него иммунитет к патетическим речам, слезам и размазыванию соплей по лицу. Нет, жалость Драйзер испытывает, но из того, что драйская этика эмоций функция положительного рода, считает жалость чувством стыдным. Драйзер может показаться сухим и не ласковым, не способным на сочувствие, но это не так. Он не способен проявлять сочувствие на словах, хотя бы потому, что эмпатически чувствителен, а раз я чувствую то же, что и ты, к чему вообще слова? Свои чувства Драйзер склонен доказывать делом. Если он кого любит, он не будет скрывать это, кокетничать, стесняться или эпатировать любовь,. – он прямо и честно скажет, если сочтет нужным. Чувства коменданта крепости по имени Верность, как правило, охраняются так же ревностно, как и крепость, Драйзера ограничены тем, что не могут предать свои чувства. Если же чувства мешают правому делу, чувства замораживаются до лучших времен. Драйзер спинным мозгом чувствует эмоциональный фон около себя, а значит, разбирается в уместности проявления чувств. А для того, чтоб отношения развивались в положительном ключе, нужно постоянно выравнивать этот самый эмоциональный фон. Где – ласковым взглядом, где – немым укором, где – гневом, где – состраданием. Но очень важно – не переборщить. Драйзера своих чувств никому не навязывают, но и себе навязывать ложный стыд, вину или жалость не позволят. Потому не ноет, не жалуется, дёру даёт от  надрывного трагизма отрицательной этики эмоций, который без слов кожей ощущает вместе с чувством беспомощности, когда нужно словесно утешать. Драйзеру легче активно действовать даже на похоронах, чем сидеть и в унисон слёзы лить или слова поддержки из себя выжимать, которые при всей внутренней сопереживаемости ну не находятся и всё тут!

Белая сенсорика демонстрационная. БС

Настоящий джентльмен всегда пропустит даму вперед, чтобы посмотреть, как она выглядит сзади (С)

Если Драй не идет к врачу, значит здесь-и-сейчас у него есть более важные задачи, которые надо успеть решить до того, как совсем свалится. я не знаю, даст ли мне больничный врач, к которому еще надо выстоять очередь в жуткой поликлинике полдня, что очень утомительно. но вот начальство меня точно не поймет. боюсь, меня просто выставят за дверь. кому нужны сотрудники, которые болеют и утомляются? в любом случае мой объем работы останется за мной. поэтому я стараюсь равномерно распределять нагрузку. © Эвита

Демонстрации Драйзер из своего самочувствия никогда не устраивает. Но его сильная фоновая сенсорика ощущений имеет знак минус: Драйзеру свойственно замечать сначала недостатки, неудобства окружающей среды. И – устранить по мере сил, а то дискомфортно. Устраняет глюки и облагораживает место своего обитания Драйзер молча, ну… разве что скажет в сердцах: Ну полный феншуй! Приличные люди в таком хлеву жить не могут. И – в руки метлу, тряпку или лопату. Грязной работы Драйзера не боятся. Они боятся работы бесполезной. Драйзер не пойдет с метлами на улицы, поднимая клубы пыли, он, скорее, добьется, чтоб на каждом перекрестке стояла урна, потому что чисто не там, где метут, а там, где не мусорят. В отличие от Дюмы или Макса, Драйзер пятой точкой чует все возможные неприятности со стороны капризов погоды или человека без капризов. Если уж собираться куда, надо взять с собой и теплые вещи (а вдруг холодно?), легкие (а вдруг жарко?)  и много всякого разного (а вдруг сопли, а мне на митинг?). В быту Драйзер весьма прихотлив, но, в его защиту можно сказать, что быт он способен обеспечить себе и сам, а уж что до душевного комфорта, то Драйзер убежден, что сытые – более лояльны, и может непринужденно кормить близких, чем Бог послал, старясь из посланного извлечь максимум разнообразия.  Еще, оправдывая свое звание Хранителя, Драйзер стоит на страже охраны труда как такового. Слабая деловая логика и сильная этика отношений в унисон диктуют ему, что труд должен доставлять радость и приносить пользу, первое возможно только при достойных условиях, второе – при достойной квалификации и оплате труда, соответствующей квалификации. Драйзер не будет жилы рвать или работать на износ, да и Вам не позволит, надорветесь еще, а кому потом вправлять Вашу грыжу? Именно на этом и происходят стычки Драйзеров с Жуковыми по предотвращению знаменитого русского рывка – на требование Жука «есть такое слово «надо!», Драйзер отвечает любимым аргументом с нормативной функции «потому что нельзя… заставлять людей работать на износ/приступать к бою, не оформивши стратегию/требовать результатов, не определившись со временем исполнения и т.д и т.п.». На страже интересов своей крепости Хранитель стоит намертво.  Но в крепости должно быть чисто, комфортно в быту и честно в отношениях. Это – приют для усталого путника, и он должен быть добрым.

_________________________________________________________

А теперь, какова традиция, таковы и Драйзера. Если Максим – ферзь и танк, то Драйзер – ладья и трактор. На тракторе пахать можно, только не переусердствуйте с черным сенсориком, где сядешь, там и слезешь, — пусть сам пашет, выделите только ему надел, соответствующий его способностям.  Где водятся Драйзера? Ооо, эти почетные мимикристы  обретаются во всяком приличном обществе. Так вот, как только Вам удалось определить, что общество приличное, ищите, где по воде идут круги? Кто является хранителем правил поведения в этом обществе? Существует возможность найти целый рассадник Драйзеров и подобрать из него себе цвет по вкусу.   Далее следует помнить, что черный сенсор стоит на страже границ суверенитета, и сам к Вам никогда не полезет, значит, если он приятен, нужно просто воспользоваться его приглашением на его территорию. А там уже можно полюбоваться на то, как Драйзер плетет кружева отношений. Для того, чтобы завести Драйзера, потребуется время и терпение, ну.. если Вы имеете представление о технологиях, то .. приблизительно так же, как завести трактор, только трактор живой и человечный. А.. это Вы уже не знаете, что такое? Ну так интереснее будет разобраться!   Разнообразие Драйзеров радует приятными для глаз спокойными цветами. Заведя себе Драйзера, Вы всегда можете рассчитывать на помощь и защиту, на то, что Вас будут ждать, как никто другой в маленькой домашней крепости по имени Верность.

Задача о льве в пустыне для информационных технологий

В свое время физики предложили свою подборку методов решения задачи о поимке льва в пустыне и помещении его в клетку. А как решают ту же задачу различные деятели эпохи информационных технологий?

Программист на Паскале
Просматривает пустыню полным перебором. Обнаружив льва, строит вокруг него клетку.

Продвинутый программист на Паскале
Сортирует пустыню по возрастанию, после чего ищет льва двоичным поиском и строит вокруг него клетку. Если в процессе строительства лев уходит, бросает работу с криком «Range Check Error».

Программист на Си
Ищет в пустыне камень и помещает его в клетку. Присваивает камню значение «лев».

Продвинутый программист на Си
Присвавает пустыне значение «клетка».

Программист на Си++
Проектирует клетку таким образом, чтобы лев был ее составной частью. При инициализации клетки лев автоматически генерируется внутри.

Программист на Аде
Говорит, что лев и клетка — это объекты разных типов, и нечего морочить ему голову некорректными задачами.

Программист на Дельфи
Пишет во все конференции: «Hарод, где взять компонент, который ищет в пустыне льва и помещает его в клетку?»

Железячник
Покупает в зоопарке львицу, делает ей операцию по смене пола и долго пытается запихнуть ее в клетку для канарейки.

Геймер-actiоn»ер
Вооружается супершотганом, плазмаганом, рэйлганом, нэйлганом, шестиствольным пулеметом и бензопилой. Прочесывает пустыню, разнося все на своем пути. Ищет среди убитых льва и пытается обнаружить у него в животе желтый ключ. Если находит, отпирает им клетку и ждет награды.

Геймер-квестовик
Ищет по всей пустыне льва, находит, кладет в карман. Затем ищет по всей пустыне клетку, попутно пытаясь засунуть льва в чайник, башмак, телевизор, ведро с краской и другие попадающиеся на пути емкости.

Геймер-стратег
Поднимает по всей пустыне налоги, чтобы получить деньги на строительство клетки и охотничьих юнитов. К моменту окончания строительства все львы дохнут от голода.

Пользователь интернета
Заходит в свой любимый поисковик, пишет в строке Search «пустыня», ищет в найденном «лев в клетке». Если не находит, говорит, что задача неразрешима.

Вебмастер
Заходит в свой любимый поисковик и пишет в строке Search «пустыня + лев». Создает документ клетка.html и прописывает в нем ссылку на найденное.

Спамер
Рассылает по всей пустыне множестов клеток, к каждой из которых привязана бумажка: «Если вы лев, пожалуйста, зайдите внутрь и закройтесь изнутри».

Троянщик
Делает то же, что и спамер, но вместо бумажки снаружи вешает внутри клетки картинку с голой львицей.

Админ
Выкапывает вокруг клетки ров, заполняет его концентрированной кислотой, устанавливает вдоль берега противотанковые ежи и противопехотные мины, все это опутывает колючей проволокой. К проволоке и прутьям клетки подключает провода от генератора высокого напряжения. Вешает на клетку 10 кодовых и 12 амбарных замков. Заходит внутрь, запирается на все замки, пускает ток, ключи проглатывает, коды забывает и говорит, что теперь ему никакой лев не страшен.

Хакер
Hейтрализует кислоту щелочью, перекусывает проволоку, проползает под ежами, перепрыгивает с шестом через мины, отключает ток, взламывает замки и входит в клетку. Hе обнаружив внутри льва, матерится с досады, дает пинка админу и уходит обратно в пустыню.

(С)

Стойкие ферзи Максимы… О ЛСИ с восторгом!

Интровертные, верные слову и системе, дисциплинированные стойкие Максимы Горькие радуют глаз совершенным строем. По ранжиру, по росту, по возрасту, по воспитанию, по интересам, как какому Максу нравится, главное, чтоб в построении всегда была какая-то система.

____________________________________________________________________________

Так вот ты какая, логика над системами и система над логиками!

БЛ

Не пытайтесь представить n-мерный куб. Представить еще никто не смог, а в дурдом переехали многие…

Я как-то читал рассказ современного немца, получившего от господа задание построить новый ковчег. Для того, чтобы пройти через строительство корабля на современной немецкой даче (лицензия на строительство, разрешение стоить водное средство на земельном участке, не граничащем с водой, справка о психическом здоровье, сертифицированное обучение на плотника), найти и доставить животных (а за ними нужен крутой уход по всем правилам охраны окружающей среды), ему пришлось пройти через столько препятствий, о которых он ежедневно докладывал богу, что то через пару лет, соразмерив титанические усилия и ничтожное продвижение к результату, сдался и отказался от идеи топить Землю окончательно. Вывод: пока Максы пишут инструкции и следят за их соблюдением, конца света не будет! © Albert_Schneider

Нужно уметь извлекать из факта смысл. © Максим Горький

Что такое системная логика среднестатистического Максима? Это упертость стойкого оловянного нет ни солдатика, Ферзя – Макса в том, что если действовать по правилам, то все будет хорошо! Стойкие оловянные Ферзи настолько уверенны в непогрешимости собственной системы восприятия, что не прочь и даже инструкцию написать, как выйти из тупика, пользуясь правилом левой руки или из экономического кризиса при помощи правила буравчика! И, собственно, в тупик-то пришли или в экономический кризис выпали-то только потому, что отступились от Правил. Правила Макс любит. Но не правила, где-то кем-то для кого-то написанные и даже не инструкции по выживанию на Моисеевых скрижалях, а собственную раз и навсегда заведенную систему правил. Так проще и понятнее жить, находя интересности во взаимопроникновении и отдаче различных систем, ограниченных четкостью понимания происходящих в них процессов. Любая система есть уже совокупность некоторых элементов с определенными свойствами, которые, и элементы и свойства, подчинены единой цели. Система должна поддерживать свои границы, одновременно развиваясь и подчиняя своей цели новые, вмененные уже элементы. В свою систему восприятия стойкие оловянные Максы принимают далеко не все и не всех, — аристократическим жестом вычеркивая ненужные или недопустимые элементы. Вот если бы и другие поступали также, как было бы хорошо! Максимская системная логика имеет знак плюс – она работает на конкретику, оставляя только хорошее, и вообще вычленяя все лишнее или то, чему вот прям сейчас не нашлось объяснения. Объяснять себе все и вся Макс любит, но если времени-то не нашлось, что, переть на своей славной, любовно выпестованной системе балласт? Не будет этого! Системная логика Макса помнит, что простота венчает оба конца шкалы артистизма, и в отличие от альфийских логиков, старается избежать разбрасывания и стремится всегда к упрощению модели. Сферические кони в вакууме – это то, от чего Макс осеняется крестным знамением, — нафиг, нафиг, дайте лучше систему государственного управления, она конкретная, и как она работает, и ее практические приложения наметанный глаз Максима видит сразу.  Или там систему логистики крупной транспортной компании или систему конвейеров мощного машиностроительного комплекса.  Конечно, и в этой системе черт ногу сломит, ну так то ж черт, а Макс делает там сначала ход ферзем, а потом карьеру. Альфийские логики нервно курят бамбук, иррационалы приходят с ревизией и  запутываются в хлам, этики всех мастей пьют корвалол, а Максам нравится! Вот что такое системная базовая логика со знаком плюс! Если в системе, заботливо выстроенной Максом, нашлось место и вам и вашим знаниям и умениям и способностям и чувствам, — вы можете быть спокойны, это то, что защитит вас от всех невзгод, а логика Макса, подобно алмазному сверлу будет вырезать еще все более причудливые интересности, ознакамливая вас с многообразием системного мира.

ЧОрние очи творческой сенсорики

ЧС

Это конечно да. «Фарш по стенам» — это оно наше, бетанское родное. )) Но иногда жизнь такая насыщенная, что хочется и поскучать © LynXXX

Свой означает, что не чужой. А чужих Максы своей бронёй не закрывают. И чужим задачи не решают. Эмоции чужих для нас часто неприятны. Чужие для нас это потенциальные противники. © Ghoort

Дайте мне ружье и хороших людей станет больше… в процентном соотношении.

Если враг не сдается, — его уничтожают. © Максим Горький

Порядок – силой! Если базовая функция требует наведения порядка, то понятно, что порядок не наведется сам собой только из уважения к Максиму. И системный логик был бы сам безмерно удивлен, если б порядок наводился по мановению руки. Нет, чаще всего словом. Бывает даже матерным, с нажимом, без повышения тона, у Максов есть удивительное свойство – эманация чертовщинской сенсорики, — они могут говорить даже полушопотом, а аудитория будет затихать, чтоб услышать. Потому что Макс говорит редко, но веско. За его спиной – Система. Он не стаж и не охранник Системы, он Ее – Координатор. Четкий, бесстрастный, знающий все ее слабые элементы, и ее скрытую мощь. Сторожить и охранять можно доверить деловикам  Максимов – Драйзерам, вот эти – истинные паладины, и помрут, но не сдадут форпост, Макс же форпост этот – конструирует. Если система дышит на ладан – Макс уходит строить новую, он не приверженец разных старинных устоев, он осторожен на предмет исследований, но уж если исследовал и происпектировал на предмет прочности новой системы – он уже там. А тут ему Бог в помощь плюс ЧС со знаком минус. Ох уж эта ЧС! Это значит, если у Максима вдруг да так оказалось, что ресурсов для постройки новой системы не хватает (а он обычно точно рассчитывает, и знает, что не хватит), за ним не заржавеет отобрать избытки у соседа!  Экспроприировать, одним словом. Нападение оправдано, чтоб на нас не напали – раз, и если сосед сам не использует эти ресурсы – два, и если результат того стоит – три. Вот такая она, эта минусовая ЧС! Противостоять ей очень сложно, она все сметает на своем пути, но при желании можно. Против первого – лояльность и мирное существование – подпишите пакт о ненападении – и в уважение договором и прочности системных границ, Макс на вас не нападет. Против второго – переложите в другое место то, на что зарится Макс, да, вы не используете, но вам оно дорого как память о тех глупостях, что вы совершали в юности, с глаз долой из сердца вон, в общем, или сделайте так, чтоб Максу не грептелось, или перестаньте играть в собаку на сене и начните хищнически использовать – бэушное аристократов-Максимов как-то не привлекает. Против третьего, увы, надо быть Наполеоном или Драйзером или просто учиться обороняться достойно. Но это как уж фишка ляжет, а вдруг результат того стоит? Ведь если Макс захватывает ресурс, он просчитал результат.

Нормы поведения в обществе этика белая, морда красная

БЭ

Родственники – это группа лиц, периодически собирающаяся пересчитаться и вкусно покушать по поводу изменения их количества.

Если рабочие отношения складываются прекрасно, то попытки сократить дистанцию и перейти к неформальному общению стоят больших усилий с обеих сторон и практически ничего не приносят (хотя есть желание наладить его). Как бы что ни делаешь, все мимо (обоюдно), шутки не те и не о том и т.п. © Aventis

Есть отношения начальника и подчиненного, мужа и жены, брата и сестры, отца и сына, матери и дочери, и так далее и так далее. И в каждом из этих отношений есть свои правила и своя «норма». Что можно с одним — недопустимо с другим, и наоборот. © Макс Фальк

Около хорошего человека потрешься — как медная копейка, о серебро — и сам за двугривенный сойдешь… © Максим Горький

Максы – моралисты! И они даже не считают эту фразу оскорбительной. Если ты плюнешь на коллектив, — коллектив утрется, если коллектив плюнет на тебя – ты утонешь. Ну что взять с двумерной да еще и положительной нормативной функции?  Этика отношений среднестатистического Максима – это тот же свод правил: что можно и что нельзя делать с людьми, не более того. Ну, у некоторых есть частные случае в виде воинского устава или инструкций по технике безопасности, но это либо у самых продвинутых, либо у которых мамы-этикb в детстве над детским блоком поработали.  Максиму уж не ясно каким чудом, но в голову вдолблены правила поведения. В отношении отношений Максы впадают в жуткие крайности, когда ситуация выходит за рамки правил, и даже не осознают этого. Например, распадающегося в китайских церемониях безупречного этикета Макса хочется сначала пнуть по согнутой спине, а потом встряхнуть, и вытрясти из него простыми словами: что надо-то? Ага, а попробуйте пнуть, про творческую черную сенсорику-то не забыли? Вы  что, бессмертные, пнуть Макса?! Другая крайность – Макс, виртуозно (и тут, ведь, красавец, систему найдет, в построении оскорблений, наиболее метко попадающих в цель) матерящийся и хамящий во все стороны для достижения цели. Причем, безэмоционально, просто из любви к искусству. Даже не осознающий, что он оскорбляет людей, просто он логически вывел, что так он быстрее добьется цели, люди ужаснутся и все сделают, лишь бы ЭТО еще раз не слышать. О будущем он не задумывается, нормы на будущее не проецируются, и потом вполне может расстроиться, что на него волком смотрят, и все от него прячут, дык довел же! Но этика отношений у Максов не болевая и не суггестивная, виноватить их бесполезно, либо он своего добился, а результат у Макса оправдывает средства, либо нет, и тогда надо как можно мягче провести успокоительную беседу с максимскими родными и близкими. Да, из-за ляпов по БЭ страдают не только Максы, а еще и их ближайшее окружение. Макс прет, как танк, но они остаются без защиты.

ЧИво на свете не бывает. Интуиция невозможного.

ЧИ

Учение – изучение правил. Опыт – изучение исключений.

Когда узнаю что-то умолчанное, пусть даже самую малость, готова рвать в клочья и подозревать во всяких непотребствах © angry_alien

Талант — как породистый конь, необходимо научиться управлять им, а если дергать повода во все стороны, конь превратится в клячу… © Максим Горький

Функция наименьшего сопротивления Максима, но Максим и тут сопротивляется яростно!

Как ни странно, Максим людей, обладающих уникальными возможностями, чуть ли не обожествляет. Но вместе с тем, тех, кто пренебрегает дарованным им свыше, Максим при помощи творческой ЧС готов прямо с землей сравнять, одного таланта мало, надо его развивать, развивать и развивать. Именно из Максимов получаются сумасшедшие родители, силой усаживающие своих чадушек за скрипку или поднимающих и в зной и стужу жгучую в шесть утра на тренировки. Иногда это мобилизует, и дети становятся благодарны родителям, в этом счастье Макса – возможность не упущена, он сделал все, что мог, и достижение есть. В других случаях  у ребенка может сформироваться отвращение к собственному таланту, талант перегорает под бессмысленными тренировками, не видя выхода творчества, и это боль Макса. Упустить возможность – это ранит Макса в самую незащищенную часть души. А уж если такое проделали с ним.. Если он много лет воспитывал в себе что-то ценное, пер как танк на ценные рубежи, не пренебрегая ничем, и вдруг его обойдут те, кто просто оказался в нужном месте в нужное время и с нужным человеком, этого Максы не прощают. Мелочь, казалось бы, дело-то житейское, но для упрямых Максов мелочей не бывает. Максы вообще не мелочны. Максы, как правило, выбирают себе стезю, путь или борозду по своим силам. Еще по свойственному им упрощению базовой плюсовой логики, они логично предполагают, что и другие поступают так же. А если вдруг нет, то позор оступившимся, впрочем, не можешь – научим, не хочешь – заставим.  Максим не способен увидеть бесперспективности усилий, увы, в этом его слабость, и часто бывает, что жилы рвет он зазря и себе и другим. В этом отношении с Максимами требуется предельная чуткость, осторожность и внимание.  И еще причуды слабой отрицательной ЧИ, если для Драйзера «ой, лучше мне этого и не знать, меньше знаешь – крепче спишь», то для Максима « Если что узнаю, то башку сверну, если узнаю от кого другого». В общем, на Максе можно поперек штамп ставить: «Не обманывать!», чревато ручной соковыжималкой «Отелло».

Индивидуально-нормативная повременная интуиция

БИ

Нет уверенности в завтрашнем дне: какое оно будет, завтрашнее дно?..

Поживем – увидим… Доживем – узнаем… Выживу – учту…

Если на дружескую встречу опаздывает человек, для которого такое опоздание в порядке нормы, я просто начинаю опаздывать сама, если же это опоздание на работу, то оно должно быть отмечено и наказано, если человек ко мне опаздывает на деловую встречу без веской причины, я делаю вывод о его отношении к делу и т.д.
Если человек опаздывает без веских причин на 30 мин и больше, то я просто не назначаю с ним встречи или ставлю вопрос так: «Встречаемся в 9.30, если в 9.35-9.40 тебя не будет, я ухожу».
© TFT

Стремление вперед — вот цель жизни. Пусть же вся жизнь будет стремлением, и тогда в ней будут высоко прекрасные часы. © Максим Горький

Максим видит слишком мало возможностей, поэтому боится упустить и то малое, что видит, но вот благодаря тому, что он во всем находит систему, в соотношениях возможностей, в том, как проявленный или забитый насмерть потенциал влияют на событийную ткань системы восприятия, это Максим объяснить себе уже может. Максиму приятно осознавать движение во временном потоке, и быть над ним, Максим – статик, он способен и управлять событиями по мере сил. Управление карьерой – это к Максам. Макс вполне может вывесить себе план действий на ближайшие годы для достижения определенной цели. Максы умеют выжидать, они нетерпимы к мелочам, но очень терпеливы к  формированию именно нужной и достойной Макса структуры, подобно пчеле, день за днем стоящей правильные шестигранники из воска (мелочь вроде бы, ну сколько воска может дать одна пчела), добиваются правильности не только в пространстве, но и во времени. Систему Максим уже видит во времени, видит ее изменение, видит, как удаляются несовершенные элементы, но пока они нужны, их будут заботливо охранять от вмешательства извне. Это наблюдается даже в быту, покупая тот же принтер или стиральную машинку, в голове у Макса щелкает калькулятор системной логики – системе нужно – будем покупать, и одновременно амортизация интуиции возможностей – насколько долго это будет нужно? От устаревшей конструкции Максы избавляются с наименьшими потерями. То же самое можно сказать и об устаревших отношениях. Да, Макс, мастер резать по живому, но это оптимизирует время расставания и горечь утраты, — калькулятор системной логики Макса уже просчитал, не стоит оно того, и отношения недрогнувшей рукой удаляются. Может, у Макса и сердце кровью обливается, но это волшебное слово НАДО. Надо – системе, надо – выживанию, надо – для развития.

ЧЭстный путь эмоций.

ЧЭ

— Дорогой, ты математику любишь больше, чем меня!
— Конечно нет, как ты могла такое подумать!
— Докажи!
— Пусть А – множество любимых объектов…

Потому возьмите своего Гама и начните как следует промерять его душу алгеброй. Долго, последовательно и монотонно. Все выводы доказывайте строго логически.

В первый раз он во время объяснения сбежит. Во второй дотерпит немного дольше. Учтите, что хоть ему это нравиться, тем не менее он от этого будет сильно уставать. Так, что как только начинает проявлять нетерпение, то сразу следует выключать БЛ и не пытаться на него давить, это бесполезно.

Дайте ему повод для проявления эмоций в отношении себя. Пусть устроит вам скандал или поиграет. Будьте внимательны к его эмоциональной игре, помощь ему не потребуется, ему нужен зритель. Когда наиграется, то он вам скажет. © Ghoort

Если никто тебя не любит — неразумно жить на свете. © Максим Горький

Самая слабая, самая непонятливая и самая ненасытная до впечатлений функция  среднестатистического Максима – этика эмоций. Вплоть до эмоциональной зависимости. Этика эмоций у Максима минусовая, и яркость чувств им, по большому счету, не особо-то и нужна. Но им хочется ощутить глубину, многообразие, проникновение в святая святых энергетического состояния человека. Человек только тогда велик, когда им руководят страсти. Максим идет за горящим сердцем Данко, но смысл в том, что этот огонь можно увидеть в темном лесу, а не в освещенном неоновыми рекламами мегаполисе. Максиму нужны контрасты, до боли в суставах, до слез восхищения на глазах. Чем ярче огонек свечи, тем глубже темень за спиною.. Но Максиму плевать на темень, он как танк, прет вслед за горящим сердцем, ломая целые просеки тем, кто робко идет следом. Любить, так любить, ненавидеть так ненавидеть, страдать, так страдать, радоваться, так сполна. Часто холодной логикой расчетов Максим пытается предсказать и просчитать развитие событий, к которому ведут вспыхнувшие чувства. Если он оказывается прав – он счастлив, не прав – глубоко и искренне несчастен, ибо нельзя просчитать саму энергетику, чудо рождения эмоций и то, на что будут происходить их изменения. Нельзя и стабилизировать чувства, ибо застывшая любовь сродни остывшему супу, полезно, но хочется горячего. Именно метания чувств приносят Максиму ощущение полноты жизни! Он жаждет развития в чувствах, их многогранности, остроты, контрастности и непознанных глубин.  Самому ему такое слабо, логика отказывается воспринимать такое. Но под внешнем штилем чувств стойкого оловянного ферзя бушует негасимое пламя эмоций, неукротимое и ненасытное, которое скрывает только толща брони-логики – ну зачем типа это все, не порушит ли оно любовно выпестованную систему, раз расчетам не поддается, на всякий случай его следует сдерживать. Но бывает и так, что в ооочень редких случаях Максим отпускает себя на волю. И бушующее всепоглощающее пламя может превратиться в сверкающие брызги на стекле сочувствия, милосердия и доброты. И ферзь на танке превращается в хирурга на скорой помощи – исцелять искалеченных жизнью, бросая вызов упущенным возможностям – их возможностям, когда у Макса есть еще силы, и их хватит на долго.

Ограниченные в делах люди!

ЧЛ

Сказанул Романов Л.И. преподаватель матанализа:
— А в наше время за n копеек можно было купить комплексный обед!
Вся группа хором:
— Ага! Чисто мнимый!

Работоспособность у меня сильно ограничена временными рамками. Вот просто я считаю что работать надо от и до, если недорабатываешь — плохо, перерабатываешь — еще хуже, так как работоспособность понижается (бс фоновая наверное действует). С другой стороны, запросто могу явиться на работу с температурой — потому что НАДО.
Деньги зарабатывать легко, тратить уже труднее, но все же я могу потратиться и не упрекать себя за это, для меня это не так важно.
А вот с методиками и оптимизацией туго, мне главное — сделать, а оптимизацией, исправлениями, улучшениями пусть другие занимаются. Кому это интересно
© monk

Нужно любить то, что делаешь, и тогда труд — даже самый грубый — возвышается до творчества. © Максим Горький

Максы в отношении использования свойств объектов на полную катушку ограничены возможностями своей любимой системы. Максы боятся использовать чего-нибудь новенькое, интуиции они не доверяют совсем. Прежде чем купить что-то нужное, Макс соберет об этом сведения из всех источников, до которых может дотянуться, а пока собирает, будет обходиться без этого самого нужного, а куда деваться, Максиму нужно время, чтоб сообразить, насколько будет полезным то, что требует их система восприятия. А вдруг оно развалится сразу же по истечении гарантийного срока? В гарантию, Максы, как ни странно, верят, есть даже подозрения, что гарантийные письма сами Максы и изобрели, так жить спокойнее. Так же Максы изобрели страховку, систему образования и ипотеку. Вещи, несомненно, нужные, но для тех, у кого нелады с логикой, абсолютно бесполезные, вот как выбрать именно ТУ страховую компанию, нужное образование или систему услуг? Обратитесь за рекомендациями к Максу, и не пожалеете времени. Но, опять же, бытовые и профессиональные вещи Максимы выбирают долго, да и, честно говоря, Максы, в отличие от зеркальщиков-Жуковых, в меру прижимисты, и вопрос соотношения цена-качество определяет их время нахождения в магазинах и по консультациям. Еще Максы любят наводить порядок, а значит, образуются легкому творческому беспорядку и возможности разложить все по полочкам. Это здорово отличает их от погашенцев-Штирлицев, которым порядок не особо важен, но тратить время на устранение беспорядка – и Макс встречается с разгневанным Штирлицем. Хотя оба зануды порядочные, один в отношении последовательности, другой в отношении контроля над последовательностью. Непоследовательным людям два бравых логика-погашенца объявили неугасимый бой. С переменным успехом.

Блажь белой сенсорики

БС

Должен ли я отказаться от хорошего обеда лишь потому, что не понимаю процесса пищеварения? (О. Хэвисайд)

Я не спорю, в доме есть места, где должно пахнуть изысканно и приятно, благовониями и дорогим парфюмом.
Но на кухне — чем плох запах специй, апельсинов, медово-клюквенного соуса к мясу, запеченой форели, салата с соевым соусом, домашнего печенья?
Из еды тоже можно сделать маленький праздник, поверьте. Не стоит так презрительно относиться к готовке, хотя я понимаю, что для вас это сложно.
© Макс Фальк

Чем больше человек вкусил горького, тем свирепее жаждет он сладкого. © Максим Горький

О да! Сенсорика ощущений, плюсовая, фоновая, ситуативная, подстраивающаяся… Да от Дюмы Макса отличает только аристократизм и желание превращаться в танк по желанию.  Впрочем, и с заботой Максим иногда прет танком, спасает только аристократизм. Танк проедет не по всем, распространяя гуманитарную помощь, а лишь по особам, занимающим в иерархической системе Максима место, достойное его, максимского внимания. Что до остальных, скажите спасибо, что вас не зашибли, когда, скажем, Макс мчится с бутербродом к проголодавшемуся ребенку  (а вдруг ребенок не скажет, что голоден?) или с шубкой к любимой женщине (а вдруг она не заметила, что замерзла?). Неудобств Макс не видит, пока они, неудобства, не свалятся на его системную броню и не поцарапают обшивку. Вот тогда-то со всей силой отрицательной ЧС внемлет испугу положительной БС, и пойдет, для начала, расправится с источником неудобств, а уж только потом устранит неприятность. Танки грязи не боятся! Но еще раньше Макс безмерно удивится и в который раз поразится своей возможности удивляться: кто ж это против танка-то с голой пяткой?  А вообще сначала позитивист-Максим находит во всем только хорошее, типа, ой, в каком курятнике нас поселили, нут так это ж здорово, ничего тут не потеряем, косметику забыла – чудно, походишь естественной, кожа подышит, ногу сломал – отдохнешь от работы. Моральные терзания среднестатистический Макс всегда ставит выше физических, и физическую пакость на теле воспринимает философски, как предупреждение, и хорошо, что укусила оса, а не энцефалитный клещ, например, или там, пусть уж лучше клещ укусит, чем друг предаст. О том, что это события совершенно разного порядка и в событийном множестве не взаимоисключающие, Максу в голову не приходит. Хотя, как знать, может, все-таки в его системе восприятия это все взаимосвязано. Поскольку траблы моральные и душевные ни один Макс предупредить не может, то хотя бы физику и технику Максы стараются содержать в порядке.  Профилактика, и одной заботой меньше, — техосмотры для машины, ревизия документации и регулярный аудит – для работы, посещение специалистов – стоматологов, эндокринологов  и прочих – для себя, даже если мотор как сердце и сердце как мотор, — лучше перебдеть, чем недобдеть.

_______________________________________________________________________________________________________________________________________

Теперь традиционно: о местах отлова и разведения Максимов.

Ареал обитания Максима ограничен сводом правил, уставов,  должностных инструкций и рекомендаций к употреблению. Там, где все это есть, вы всегда найдете Макса, гордо гуляющего на свободе и пощипывающего молоденьких недорослей, — Максы не любят, когда поперед батьки в пекло, а батьку Максы выбирают своей иерархической коалицией на тайном заседании масонской ложи. Ну это вам не интересно, быть принятым в круг стойких оловянных ферзей – это надо ж родиться с чутьем к системе, но зачем вам быть туда принятым? Это же скучища – зубрить уставы и умиляться правильности служебного инструктажа! Вам достаточно одного Макса для себя, он с успехом заменит вам всю максовую популяцию, может, даже и разведется. Хотя развести Максов в домашних условиях  — это дорогого стоит, тем паче, что их все равно тянет на вольные хлеба, в свою обожаемую систему. Но когда Макс не в системе (система не требует постоянного нахождения в себе Маска, да и Макс понимает, что для лучшего функционирования необходим отдых), лучше Макса дома зверя нет. Ласковый, домашний, всегда готовый стать на защиту своих, а чуткость и понимания Максу прививаются посредством эмоциональной встряски. Только не пинки, о пинках уже предупреждалось, потом, ногу же о броню сломаете, а кому вас лечить? Максу? Ему и так забот хватает – вписать вас в свою систему, которая является подсистемой той глобальной системы, которая связывает Максов в единую логистическо-логическую сеть. Максы – хорошие и верные друзья, и Макс Макса никогда не бросит, об этом следует помнить при приручении и одомашивании Макса. Ловятся Максы на чистые и искренние чувства, иногда, на робкую беспомощность, но с этим не переусердствовать,  дайте Максу повоспитывать вас немного, и тогда ради вас он изменит какие-нибудь правила. А это так интересно – наблюдать за изменением системы правил при том, что она продолжает функционировать и с вами. Заведите себе Макса, и вы всегда будете чувствовать себя под мягкой защитой без стен и засовов, и еще у вас в хозяйстве появится танк, на нем так классно ездить в отпуск!

С днем шифровальщика!

Поскольку на Социофоруме многие шифруются, заводя по несколько аккаунтов, как бы радио полагает, что 5 мая стало уже почти полупрофессиональным праздником на просторах интернета.

Ура, товарищи!

День шифровальщика отмечается ежегодно 5 мая. 5 мая 1921 года постановлением Совета народных комиссаров была создана Криптографическая служба, которая обеспечивает с помощью шифровальных (криптографических) средств защиту информации в информационно-телекоммуникационных системах и системах специальной связи в РФ и ее учреждениях за рубежом, в том числе в системах, использующих современные информационные технологии.

В переводе с древнегреческого «криптография» означает «тайнопись». Первый шифровальный аппарат, предположительно, изобрел Леонардо да Винчи.

Еще до введения в обиход понятия «криптография» человек пользовался сокрытием информации с помощью доступных для своего времени способов. Например, во времена правления династии египетских фараонов применялся довольно своеобразный метод передачи тайного письма. В качестве носителя информации выбирался раб, точнее, его голова. Голову брили наголо и водостойкой растительной краской наносили текст сообщения. Когда волосы отрастали, его отправляли к адресату. После того, как раб-носитель информации добирался по назначению, волосы снова сбривали и читали нанесенный текст. Для удобства обработки голову предварительно снимали с плеч. Главными недостатками данного метода являлись слабая оперативность передачи сообщений и большая ненадежность. Ведь в процессе путешествия носителя сообщения тот мог быть убит, мог заболеть, наконец, просто сбежать.

В наши дни общепринято полагать, что область применения криптографии, шифров и кодов ограничена военной и дипломатической сферой, компьютерными технологиями и банковским делом. Между тем, еще несколько веков назад криптограммы играли важную роль в литературе и философии.

Литература 15, 16 и 17-го веков пронизана шифрами: средневековые писатели обучались этому мастерству по произведениям античных авторов и публиковали книги с зашифрованными в них сообщениями, из которых немногие были раскрыты. В то время секретная тайнопись была повальным увлечением европейских дворов. В каждом из них был собственный шифр, и просвещенная публика общалась между собой с помощью изощренных криптограмм.

Уже в 12 веке обращались к тайнописи и русские писцы, использовавшие и замену одних букв другими, и математику. Царь Тишайший Алексей Михайлович сам составлял тайные, «затейные» системы письма, что, кстати, во все времена считалось весьма почитаемым занятием для философов и математиков.

Зашифровывать свои произведения или часть их издревле было принято среди членов секретных политических и религиозных организаций. Кроме того, криптография могла быть интеллектуальной забавой, и в свое время дань этому увлечению отдали Рабле, Шекспир, Данте, Эдгар По, считавший себя великим криптоаналитиком.

Иногда обращение к шифрам диктовалось заботой о признании приоритета за автором научного открытия, прямое сообщение о котором было по каким-либо причинам нежелательным или преждевременным. Последним обстоятельством, в частности, объяснялось неоднократное использование анаграммы (перестановка в слове букв, образующая другое слово) Г.Галилеем.

Некоторые великие ученые и философы не смели публиковать свои работы из-за религиозной нетерпимости окружения. Чтобы сохранить плоды своих интеллектуальных трудов для человечества, эти люди скрывали свои открытия в шифрованных текстах, полагая, что будущие поколения, более терпимые, нежели их современники, раскроют шифры и оценят достижения опередивших свое время предков.

В царской России, в условиях жестокой цензуры, журналисту удалось протащить на страницы газеты крамолу по поводу кончины одного из сатрапов, используя под набранным материалом невинную картинку с изображением могильной ограды: сквозь витиеватые прутья решетки проглядывала надпись на немецком языке: «Вот где собака зарыта».

Новый импульс в развитии шифровального дела был дан в связи с появлением проводного телеграфа и изобретением радио. Скорость передачи информации несоизмеримо возросла, и все большие объемы ее были подвержены перехвату и прочтению.

по материалам  http://redday.ru/spring/05/05.asp

Журналистика повреждает мозг!

Вот, казалось бы, профессия журналиста предполагает, что человек высказывает свое мнение под видом новости. И, конечно, в любой новости журналист старается написать о себе. В самом лучшем случае журналист показывает себя как сухого объективного человека, мнение которого заключается в новости, которую он выбрал или сочинил, и только. Но что-то в этой профессии есть такое, что повреждает мозг даже в том случае, когда он пишет о технике.

Однажды я хотел вставить автора цитаты «Не думай о белой обезьяне». Поиск в Интернете дал приблизительно такой расклад: большая часть ссылалась на Конфуция, остальные по-мелочи, от агента Малдера до Бернанда Шоу. Еще немалая часть ссылалась на «как сказал кто-то великий», это, понятно, выпускники журфака МГУ, к гадалке не ходи. Я скачал всего Конфуция, до которого дотянулись руки, и никакой белой обезьяны там не нашел. Опять позвонил отцу, который всегда ссылался на Соловьева при этой цитате. Тот напомнил, что Ходжа Насреддин говаривал как раз не о белой, а самой что ни на есть грязной обезьяне, потому цитата и не находилась. Это я в качестве примера подхода к информации: указать автора хочется, блеск эрудиции никому еще не мешал, а искать источники лень.

Так вот, в последние дни технические журналисты с каким-то особым остервенением указывают разрешение экрана в виде аббревиатур: QVGA, VGA, SQWGA, WQGA и в том же духе, простите, но я не собираюсь цитировать точно весь этот бред. Тем более, что сами эти авторы сплошь путают буковки даже в одной короткой заметке. Что авторы хотят нам сказать понятно: они свободно владеют всякими загадочными буковками, означающими разрешения экрана. А низшие формы жизни должны восхищаться такими познаниями и ни в коем случае не показывать свое невежество. Но черт возьми, что случается с мозгом, если даже такому недалекому человеку как мне, очевидно, что они полные идиоты и сами не помнят все эти сокращения?

автор suavik
авторский сайт

Со светлым праздником Пасхи!

Христос воскресе!

В христианской традиции Пасха занимает особое место «Праздника праздников». Подготовка к нему предполагает последовательное соблюдение ряда религиозных предписаний. Упорядочивая социальную действительность, религиозные обряды регламентируют жизнь верующего человека.

Кроме этого, через выполнение определенных ритуалов, человек соотносит себя с той или иной религиозной традицией и тем самым осуществляет процесс идентификации с тем или иным вероисповеданием. Но существует и иная, «народная», традиция отношения к Пасхе, в рамках которой множество примет, суеверий и обычаев сосуществуют, а порой и переплетаются, с элементами церковной традиции, и вместе с тем создают свою сеть значений.

Прежде всего, следует отметить, что Пасха является для россиян одним из самых «популярных» праздников. По числу отмечающих его этот праздник неизменно занимает третье место — выше только доли отмечающих Новый год и собственный день рождения.

Известно, что признание себя верующим человеком само по себе не свидетельствует о глубине веры, а скорее — о формальной религиозности. В какой степени Пасха является для россиян религиозным праздником, можно судить на основе таких показателей религиозности, как соблюдение Великого поста и посещение пасхальной службы.

Можно сказать, что сейчас в России Пасха — это не столько религиозный праздник, сколько традиция, что этот праздник актуализирует не столько конфессиональную, сколько национальную идентичность.

По материалам статьи Пешкова В. «Народная семантика Пасхи в России»

4 апреля 2010 года — Праздник Светлого Христова Воскресенья

Поздравляем с Днем Защитника Отечества!

Дорогих представителей сильной половины человечества Какбырадио спешит поздравить с праздником!

23 ФЕВРАЛЯ!

Красный день календаря!

Троекратное ура, товарищи!

Счастья, любви и взаимопонимания!

И, конечно, неугасимого чувства юмора!

:: Выступление на 23-е февраля ::
Сегодня мне бы хотелось поговорить о 23-м февраля — празднике, посвященном армии и военным. Я очень осторожно пробую подходить к этой теме, так как хохмить по поводу этого праздника или, не дай Бог, издеваться над ним — я вовсе не собираюсь. Совсем даже наоборот. У меня много друзей — профессиональных военных. Я даже сам в некотором роде — запасной лейтенант. Да-да! Не удивляйтесь! Именно я собственной персоной провел месяц в одном авиационном полку где-то на просторах нашей необъятной Родины. Не надо иронических ухмылок! Этот полк, как ни странно, до сих пор существует и даже восстановил ту часть боеспособности, которую потерял после моего кратковременного присутствия.

И летный состав уже почти простил мне то, что я как-то все пленки с учений ухитрился вместо проявителя сунуть в фиксаж. Да! Не спорю! Это был небольшой просчет с моей стороны. Но зачем было гоняться за мной с пистолетом по фотолаборатории? Конечно, я перенервничал и, убегая, свалил шкаф со всеми архивами так, что пленки разлетелись по комнате. А то, что песик Шарик погрыз эти пленки, — я тоже не виноват! Мне же страшно было сидеть там в темноте одному, вот я его и пригласил помочь в выполнении этого почетного задания. Надеюсь, вы уже не сердитесь и все старые распри между нами забыты? Предлагаю ради праздника простить все друг другу и снять мою фотографию с доски позора нашего полка! Я в свою очередь тоже всем все прощаю!

Лейтенанту Валере прощаю получасовое макание меня в таз с водой. Капитану Ерошкину прощаю топтание ногами моего чемодана. Ефрейтору Тимошенко извиняю попытку пристрелить меня; я же не знал, что у бойца, стоящемго на посту у знамени дивизии, нельзя стрелять сигареты. Прапорщику Пилипенко прощаю сто двадцать два наряда вне очереди, выданные им сержанту Экслеру в тот момент, когда я вылил в канаву тот здоровый бак с помоями; я же не знал, что это обед для всей роты. Майору Лукашину я прощаю все нехорошие слова, которые он мне говорил, хотя майор тоже был не совсем прав: я не знал, что по территории гуляет генеральская комиссия из Москвы, когда с групппой обалдуев-курсонтов изображал с помощью подушек воздушный бой с мессершмитами прямо на плацу перед штабом. Да! Я ревел на всю часть так, что один из генералов чуть не оглох! Но я же был мессершмит и меня только что подбили; настоящий мессершмит, товарищ майор, ревет, между прочим, гораздо громче. Сержанту Янукееву из караульного отряда я прощаю все те слова, которые он наговорил при снятии меня с боевого караула; ну и что, что я носился с автоматом вокруг боевых самолетов, дико орал, периодически падал и отстреливался от воображаемого противника; это я играл в Рембо; мне же было скучно там стоять одному ночью.

А про то, что я выпил 400 граммов спирта из прицельной системы самолета МИГ-[вырезано цензурой], вы, товарищ сержант, до сих пор не знаете! Вот я сейчас признался, а как учила мама товарища Ленина, — раз человек сам признался, его нужно простить. Вон, маленького курчавого Ленина простили за то, что он разбил вазочку! А на меня вы орали, как стадо слонов, и это все из-за того, что я уронил на бетон какой-то маленький приборчик ночного видения. Далось вам это ночное видение. Это, между прочим, для вашего же блага. Попробовали бы вы хоть раз действительно увидеть то, что творилось ночью в казармах, — инфаркт был бы обеспечен стопроцентно!

В свою очередь прошу прощения у руководителя хора капитана Сергеева. Товарищ капитан, это именно я так громко на выступлении хора выделял окончание «бля» в слове «корабля»! Но товарищ полковник из комисси все равно остался доволен и несколько раз даже ухмыльнулся в густые усы командира нашей эскадрильи. Подполковника Дружинина я прощаю за то, что он в бешенстве разорвал стенгазету, которую я готовил, а потом долго топтал ее ногами, выражая всем лицом крайнее неодобрение. А чего там, собственно, такого было в этой злосчастной стенгазете? Небольшая критика и несколько карикатур. Я же ничего прямо не говорил. Были всякие полунамеки и дружеские шаржи. В части все равно никто так и не понял, что я намекал на случай, когда вы в пьяном виде полетели на МИГ-[вырезано цензурой] в соседнюю деревню за водкой. То, что вы в самолете сидели в одних трусах, — на карикатуре вообще видно не было. А вы еще возмущались. Смонтированной картинкой, где замполит во время боевых учений сидит в бомбовом отсеке с Мерилин Монро, я вовсе не намекал на его шашни с медсестрой Дашей. А в части догадались про Дашу просто по размеру бюста. Так случайно совпало. Я же не подбирал специально эту картинку.

Замполит уж вовсе на меня зря обиделся из-за этой злосчастной политинформации. Я просто был сильно уставшим, так как всю ночь работал в фотолаборатории над литром этого… как его… проявителя. Поэтому и назвал в своем выступлении: «эскадрилью» — «эскадроном», «боевой самолет» — «летающей лоханкой», походя оскорбил всех прапорщиков и закончил политинформацию словом «лехаим». Это случайно получилось. По чисто физическим причинам. Он тоже погорячился. Зачем меня было сразу выгонять и из помещения, и из комсомола. А фразу «пошел этот комсомол в литую кружку» я произнес в состоянии сильной запальчивости.

Я также прощаю сержанту Музарбаеву зверское уничтожение моей почти полной пачки сигарет «Ява». Ну, подумаешь, курил я на посту. Откуда я знал, что лежу при этом на бочках с горючим? Предупреждать надо было! И, наконец, я прощаю всей сборной команде курсантов по футболу за то, что они меня кинули в пруд. Я понимаю, что напрасно заболтался с этой милой девочкой, стоя на воротах перед окончанием второго тайма. Но я же не знал, что это — жена нашего полковника! Я просто повел ее показать прекрасный лес позади казарм. У меня и в мыслях ничего дурного не было!

Короче, я всем все прощаю и прошу простить меня, если вдруг вам показалось, что я что-то делал из какого-то злого умысла. Никакого умысла не было! Мне искренне понравилась наша часть! Мне очень понравились люди в этой части! Я настолько растроган, что перестану, наконец, откладывать и немедленно отправлю наложным платежом обратно в дивизию эту пачку документов с какими-то схемами и планами, которые случайно оказались в моем чемодане после возвращения со сборов. Мне они больше не нужны, тем более что кот Парловзор их сильно подрал когтями.

Итак, с праздником, дорогие военные! И позвольте поднять тост:

За здоровье раненых!
За свободу пленных!
За шикарных девочек!
И за нас, военных!

Ура, товарищи! (Бурные продолжительные аплодисменты, переходящие в овацию, и глухой стук падающего тела: это Экслер от чувств свалился со стула)

Copyright (э) 2001 Алекс Экслер

http://www.exler.ru

Странный век Фредерика Декарта. Часть VI и эпилог

часть V

Но я, кажется, забежал вперед, профессор. А между тем время шло, младшее поколение подрастало, старшее – старилось. Жизнь в пансионе для Фредерика была уже в его возрасте довольно утомительна, и Максимилиан снова и снова настойчиво предлагал брату занять половину дома, принадлежащую ему по завещанию отца. На этой половине был, кстати, отдельный вход, заколоченный за ненадобностью (до того, как дед Иоганн купил этот дом, в нем жили две семьи), и при желании можно было вытащить гвозди и разобрать крестовину. В комнату на втором этаже вела отдельная лестница. Была когда-то и отдельная кухня, превращенная дедом и бабушкой в кладовую. Наконец, там имелась маленькая терраса, которая выходила в самый дикий уголок нашего сада, где буйно разрослись вишни и сливы, посаженные еще при Амалии. По этой причине, а главным образом потому, что Фредди теперь каждый год проводил в Ла-Рошели свои каникулы, дядя не стал на сей раз возражать и оставил за собой две комнаты на первом этаже. От пансиона он не отказался, но у нас стал бывать чаще, чем раньше.

Мой брат Бертран, окончив медицинский факультет, не захотел возвращаться домой – женился и купил практику на юге. Вскоре после этого умер старый владелец судоверфи, где работал мой отец. Его наследник, человек несведущий в кораблестроении, решил назначить директора. Выбор пал на отца – выпускника престижной Политехнической школы. Тот не заставил долго себя уговаривать и очень даже удивился бы, если б этот пост предложили кому-то другому, а не ему. Назначение выдвинуло его в ряды городского бомонда. Он с достоинством носил свою ленточку Почетного легиона, посещал по средам Деловой клуб, а по пятницам – другое заведение, тоже своего рода клуб, немногим уступающий первому в респектабельности. Хозяйку его звали мадам Лемуан, и она была в высшей степени достойная дама. Об этом все знали: в прошлом веке не принято было стыдиться таких вещей, если только они не нарушали общественную благопристойность. Моя мать оставалась совершенно спокойна и делала домашние дела, напевая старинный романс о счастье любви, которое длится лишь миг.

Кузина Флоранс Эрцог, дочь тети Лотты, вышла замуж за молодого пастора нашей общины. Джоанна Мюррей, сводная сестра Фредди, была помолвлена с офицером родезийской армии. Я окончил лицей и сдал экзамен на бакалавра. Но больше учиться не захотел. Родители огорчились, дядя тоже. Он предположил, что я пока еще сам не знаю, чем бы мне хотелось заняться, и поинтересовался, не поехать ли мне на полгода или год в Германию. Но я, видимо, уже слишком далеко ушел от родовых корней – для меня, наполовину француза, почти не знающего немецкого языка, эта земля была совсем чужая. Едва ли был смысл тратить время на поиски, которые заведомо ничем бы не закончились. Я искал занятие конкретное и простое. Тогда дядя нашел мне место в типографии: я должен был вести учет заказов и делать отметки о их исполнении. Через год я стал старшим клерком, потом – младшим помощником управляющего. Работа мне нравилась. Упорядоченные часы и дни, понятные и не слишком обременительные обязанности, и, наконец, блаженный миг окончания службы, каждый день в один и тот же строго определенный час, и вечер, принадлежащий только мне и никому другому… Как бы ни были между собой несхожи мой отец и его старший брат, оба они были люди талантливые и одержимые, а я оказался этих качеств начисто лишен.

Я познакомился с Мари-Луизой Тардье, молоденькой девушкой, только что вышедшей из монастырского пансиона, племянницей одного из моих сослуживцев. Она для чего-то зашла к нему вместе со своей замужней сестрой. Я был, конечно, не таким повесой, как мой кузен Фредди Мюррей (дядя иногда жаловался нам: «И в кого он такой? Это у него не от меня и не от матери. Не ребенок, а ртутный шарик!»), но ни одной девушкой еще не увлекался дольше пары месяцев подряд. После этой встречи Мари-Луиза уже не шла у меня из головы. В простом белом платье и белой шляпке, с закинутыми за уши черными волосами, смеющимися темными глазами и матово-смуглым лицом, она была больше похожа на итальянку, чем на француженку. Я нашел в ней сходство со статуей Мадонны в католической церкви святой Марии, недалеко от моей типографии, и стал так часто бывать там, что кюре однажды сам подошел ко мне: «Сын мой, похвально, что вы здесь. Но могу я узнать, что думают об этом ваши родители?»

Не стану загружать свое повествование подробностями о том, как нам с Мари-Луизой впервые удалось поговорить наедине, как я проводил ее до дома и она на прощание мне улыбнулась. В конце концов, я пишу не о себе. Предложение Мари-Луизе я пришел делать по всем правилам – в присутствии ее родителей. Отец ее был ни больше ни меньше как директор католического и очень консервативного коллежа Сен-Круа. Молодой человек из протестантской семьи, да еще и племянник самого Фредерика Декарта, не имел там никаких шансов.

Мне отказали твердо, хотя и вежливо. Мари-Луиза через силу улыбалась, чтобы меня ободрить. Я спросил, можно ли надеяться, что мсье Тардье когда-нибудь переменит свое решение. Он ответил: «Подавать напрасные надежды – не в моих правилах. Сами вы мне в принципе нравитесь: несмотря на свою молодость, твердо стоите на ногах, и к тому же неглупы и серьезны. Однако есть недостаток, который для меня сводит на нет все ваши достоинства. Я не имею ни малейшего намерения породниться с вашей семьей. Вы знаете почему».

Дома у нас поднялась буря. Все – и мать, и отец, и дядя, и даже девятнадцатилетний кузен Фредди, который уже был студентом Академии художеств и заехал к нам на несколько дней по пути в Грецию, где собирался изучать античную архитектуру, – столпились вокруг меня. Мать гладила меня по голове: «Успокойся, мой мальчик, выжди и попытайся еще раз. Они, конечно же, передумают. Хочешь, я сама пойду с тобой?» Отец потребовал, чтобы я слово в слово повторил все сказанное Тардье о нежелании породниться с нашей семьей, а когда я повторил, фыркнул: «Невелика птица – директор коллежа! Скорее мне впору подумать, достойна ли его дочь моего сына. Гляди веселее, сынок, в городе еще много красивых девушек. Но если тебе непременно нужна она, я найду в Деловом клубе кого-нибудь, кто знает этого надутого индюка, и попрошу за тебя похлопотать». Фредди хлопнул меня по плечу и вызвался помочь сымитировать похищение Мари-Луизы – чтобы избежать скандала, отец наверняка согласится отдать ее замуж за меня. Пуританин дядя Фредерик на это поморщился, потом сказал: «Не ходи к ним. Твоя Мари-Луиза тебя не забудет. Дай мне несколько дней. Попробую убедить мсье Тардье в том, что мы не такие уж страшные».

Он, конечно, понял, что отказ Тардье был связан не столько с нашим вероисповеданием, сколько с его собственной личностью и репутацией, слишком одиозной для человека этого круга. Дядя был немного знаком с Тардье, взаимно терпеть его не мог и, если бы не я, ни за что не явился бы к нему первым. Он все-таки не удержался от вызова – пришел прямо с уроков, в форме преподавателя лицея Колиньи, заведения светского, прогрессивного, да еще и известного своими симпатиями к протестантам. Беседа началась не слишком дружелюбно: дядя с порога спросил, какого черта тот распоряжается жизнью другого человека, тем более собственной дочери. Получив в ответ обвинение в безнравственности, дядя сказал, что нет ничего безнравственнее привычки ханжей лезть в дела, которые их не касаются, а Тардье на это ехидным голосом осведомился о делах, которые касаются его по долгу гражданина Франции: верно ли, как ему рассказали, будто бы преподаватель государственного учебного заведения публично высказывается о справедливой аннексии Эльзаса?.. В конце концов оба выдохлись и заговорили спокойно. И дядя все же добился от Тардье согласия на наш брак с Мари-Луизой, но не сейчас, а через год.

На этот год Тардье отправили дочь в Тулузу к родственникам, рассчитывая, что ее увлечение само собой пройдет. Когда год миновал и ни Мари-Луиза, ни я не захотели отказаться от своего слова, отцу моей невесты пришлось повести ее к алтарю. Мари-Луиза осталась католичкой, мы обвенчались дважды – сначала в соборе Сен-Луи, потом в нашей церкви Спасителя.

У нас родилась дочь Мадлен, Мадо. Мы попросили дядю быть ее крестным. «Мишель, – вздохнул он, – меньше всего мне хочется сказать тебе «нет». Только зачем нужен Мадо такой крестный, которого она даже не запомнит?..» Мы пригласили Фредди и сестру моей жены. Но дядины слова больно меня царапнули. Впервые за все время жизни рядом с ним я понял, что когда-нибудь, и, возможно, уже скоро, его не станет.

Я панически боялся старости. На моих глазах старели друзья моих родителей, и я с тоской наблюдал, как дичают их сады и ветшают дома, какая давящая тишина поселяется в них, как некогда веселые и деятельные люди замыкаются лишь на себе и своем здоровье и постепенно перестают радоваться, удивляться, спорить, размышлять. Я чувствовал, что их кругозор сжимается до размеров комнаты, а мысли изо дня в день проходят один и тот же, все сужающийся круг. Но я готов был смириться, что это произойдет с кем угодно, с отцом, матерью, с моим патроном, с пастором нашего прихода, а когда-нибудь и со мной самим, – только не с дядей Фредериком.

Этого и не случилось. Стареющий профессор Декарт, которого одолевал ревматизм и мучили частые головные боли, последствие контузии, сохранил интерес к жизни, одержимость работой и даже свой сарказм. «Дух бодр, а плоть немощна», – подтрунивал он над собой, выходя из-за рабочего стола, и чуть заметно морщился: он все время забывался и вставал на правую, больную ногу. Держать перо скрюченными ревматическими пальцами становилось все труднее, так что дядя купил «Ремингтон» и освоил его. Когда Фредди и его тогдашняя невеста Камилла Дюкре написали ему, что по одной их картине взяли на выставку в Салон, дядя тотчас же собрался и поехал в Париж на них посмотреть. Потом он еще уговорил свою старинную знакомую Колетт Менье-Сюлли с ее «кружком» тоже сходить туда и поддержать дебютантов отзывами в книге посетителей. Картину Фредди купила сама Колетт, а работа Камиллы приглянулась директору Комической оперы. Молодая художница получила заказ на оформление декораций к одному спектаклю и после этого начала приобретать известность как «новая Берта Моризо». Вскоре мой кузен из-за нового увлечения расстался с ней, но это уже совсем другая история.

Летом 1906 года, проводя отпуск на этюдах в Италии, Фредди познакомился с семьей путешествующего по Тоскане лорда Оттербери. Он встретил их на обеде в доме много лет назад поселившейся во Флоренции богатой вдовы-англичанки. Общество там собралось чопорное и до такой степени карикатурно-английское, что Фредди, при всем его навязчивом желании быть англичанином больше, чем сам мистер Джон Буль, стало смешно. Он вынул карандаш и, пока джентльмены потягивали бренди, рисовал на салфетке, заслонившись сифоном с содовой водой, шаржи на этих «столпов империи». Он увлекся и не заметил, как за его спиной хихикнули. «Так их разэтак! – одобрительно прошептал сын лорда, Алекс Оттербери. – Послушайте, Мюррей, что, если из этого паноптикума нам податься в «Цвет апельсина»? Выпьем кьянти, поглядим на красивых девушек. А?»

«Годится», – ответил Фредди, и после необходимых изъявлений признательности хозяйке молодые люди вышли на залитую солнцем улицу. Воспользовавшись поводом сбежать из «паноптикума», с ними увязалась и младшая сестра Алекса – Элизабет. Кьянти пришлось отменить, но компания отправилась гулять по городу, потом ели мороженое, потом заглянули в балаган на площади, где шло представление с непременным участием Коломбины и Арлекина. Вечером Фредди проводил своих новых друзей до отеля, и Алекс настоял, чтобы тот зашел к ним в номер. Лорд и леди Оттербери сердились, но недолго: видимо, их дети и раньше не отличались послушанием, а кузен был на редкость обаятелен.

Из Флоренции Оттербери хотели ехать в Сиену, а потом в Пизу. Элизабет, по-семейному Бетси, воскликнула: «Жаль, мистер Мюррей, что вы заняты во Флоренции. Как весело было бы, если б вы поехали с нами!». Алекс тоже сказал, что это отличная идея. Лорд Оттербери пожевал губами и заверил Фредди, что в Сиене они пробудут как минимум неделю, так что он может спокойно закончить работу и присоединиться к ним – продолжению знакомства они будут только рады.

Фредди вообще-то действительно собирался заканчивать свои флорентийские этюды и ехать в Ла-Рошель, где его ждал отец. Но Бетси была такая хорошенькая, а ее родители, настоящие владетельные английские лорды, отнеслись к нему так благосклонно, что Фредди послал отцу письмо: захвачен работой, едва стало получаться, задержусь еще недели на две или три… Что такое быть захваченным работой, это профессор Декарт понимал хорошо. Он попросил сына не беспокоиться и отправил ему чек на немалую сумму: краски, как он слышал, стоят очень дорого.

Кузен догнал семейство Оттербери в Сиене и поехал с ними в Пизу. Он был просто опьянен сознанием, что эти люди говорят с ним как с равным. «Любопытно, из каких вы Мюрреев? – осведомилась как-то леди Оттербери. – Не из абердинских? Я немного знаю полковника Итона Мюррея, я сама из Шотландии, и мой старший брат учился в той же школе, что и он». – «Полковник Мюррей – мой дедушка!» – воскликнул Фредди. «Теперь я вспомнила. Конечно, вы ведь сын мистера Джорджа Мюррея, обозревателя «Таймс». Фредди чуть нахмурился. Законность его происхождения в их глазах, к счастью, не вызывала сомнений, но все-таки ремесло журналиста в то время еще не считалось вполне «джентльменским». «Ну, ну, мистер Мюррей, – подбодрила его леди Оттербери, – вы должны гордиться отцом, он истинный аристократ в своей профессии. Его аналитические обзоры по своей ясности и трезвости не уступают речам иных прославленных политиков… А с вашей матушкой мы тоже встречались пару лет назад – вместе были патронессами рождественского благотворительного базара. Я напишу вам для нее записку, может быть, она захочет как-нибудь зайти ко мне на дамский коктейль».

Фредди чувствовал себя самозванцем, но ничего не мог поделать – слишком сладким был этот яд лжепризнания. Он мог без запинки рассказать родословную Мюрреев, которую с детства искренне считал своей. Матери-иностранки он тоже не стыдился: ее аристократическая польская и немецкая кровь придавала ему самому особенное обаяние в глазах Бетси Оттербери. А по вечерам он брался за письмо своему настоящему отцу, но после первых строк откладывал перо и принимался считать, сколько людей знает, что на самом деле он незаконнорожденный сын старого чудака-ученого. Ла-Рошель и Дортмунд были не в счет, но и в Париже кое-кто знал, а в Лондоне, слава Богу, из чужих не догадывался никто.

Восемнадцатого июля был день святого Фредерика, общие именины дяди и кузена. Они всегда отмечали этот день вместе – так повелось с первого лета, когда Фредди приехал в Ла-Рошель. В этом году традиция впервые была нарушена. Фредди даже забыл поздравить отца и вспомнил, только когда сам получил от нас ворох писем. Самый здравомыслящий из всей семьи, Максимилиан Декарт, сказал брату: «Да не малюет он свои этюды, бьюсь об заклад, а просто гоняется за девчонками». – «Когда же еще гоняться, как не в двадцать с небольшим?» – ответил Фредерик. «Ну, тебе ли не знать… – многозначительно протянул мой отец, – всякое бывает…»

Кузен все-таки заглянул к отцу на неделю, в сентябре, когда его друзья уже вернулись в Англию и взяли с него обещание тотчас же нанести им визит.

Помню, что сначала моей жене, человеку очень чуткому, а потом и всем нам бросилась в глаза его непривычная рассеянность и скрытность. Раньше с его приездами в наш дом, можно сказать, врывался свежий ветер: кузен засыпал нас только что прогремевшими именами и названиями, рекламировал книжные новинки, насвистывал модные мотивчики, рассказывал, какой фасон шляп носят в Лондоне и какие танцы танцуют в Париже. Он кружил в вальсе по гостиной мою хохочущую мать, целовал руку Мари-Луизе, подбрасывал вверх малышку Мадо, хватал за шкирку не успевшего удрать черного кота (которого в дом принес дядя Фредерик и назвал Гинце, в честь хитроумного кота-советника из «Рейнеке-Лиса»). Мой отец вынимал свои любимые и безумно дорогие «директорские» сигары – он неохотно делился ими даже со мной.

Фредерик и Максимилиан со временем словно бы «обменялись» сыновьями: я был гораздо ближе к профессору Декарту, а Фредди – к «дяде Максу». Он пропадал у него на судоверфи, привозил моему отцу из Лондона модели кораблей (которые тот собирал много лет), часами обсуждал с ним разные их технические подробности (больше, естественно, никто в семье не мог поддержать разговоров на эту тему), а однажды они вместе долго колдовали над каким-то чертежом и кузен нашел способ, как без потерь упростить и удешевить всю конструкцию. Отец, человек безукоризненно честный, выписал тому премию и предложил запатентовать это изобретение. Фредди отказался от славы, но деньги взял.

Мой дядя от него немного уставал, поэтому предпочитал писать письма. Приездам сына он, конечно, радовался, но уже через час начинал с нетерпением поглядывать на дверь. Ведь приходилось откладывать в сторону книги и рукописи, поддерживать «болтовню» и придумывать, чем бы развлечь молодого человека, которого кроме архитектуры волновали только танцы, спорт и девушки. Дядя писал в то время книгу об истории нашего рода. Он изучал все связанное с нашим гипотетическим предком Антуаном Декартом из Ла-Рошели и его бежавшими в Пруссию потомками. В поисках следов этой семьи он пропадал в библиотеке церкви Спасителя и в городском архиве, ездил по окрестным деревням, читал записи в церковных книгах. Когда у меня было время и Мари-Луиза меня отпускала, я охотно составлял ему компанию. Вдвоем и дело шло быстрее, и потом так приятно было сидеть где-нибудь в деревенском кабачке, попивая холодное вино и строя предположения о судьбах людей, чьи имена мы только что извлекли на свет из тьмы столетий. Дядя охотно поделился бы своими мыслями и с Фредди, но тому было неинтересно: он и раньше-то не очень воспринимал себя как Декарта, а сейчас и подавно хотел забыть о своем «незаконном» родстве.

Они расстались с очевидным облегчением. Фредди вернулся в Англию, к своему проекту нового вокзала в одном городке графства Норфолк и к семейству лорда Оттенбери. Спустя месяц он уже праздновал помолвку с Бетси.

А его отец в октябре 1906 года был награжден за свою «Неофициальную историю Ла-Рошели», выдержавшую к тому времени уже шесть или семь изданий, орденом «Академические Пальмы» – наградой, которая, как вы знаете, дается за особые заслуги перед французской культурой и языком.

После того как указ о награждении был напечатан в правительственной газете, наш дом превратился в проходной двор. С поздравлениями лично явились и мэр, дядин друг, и даже вице-префект, его недоброжелатель. Закрыв дверь за двадцатым или тридцатым посетителем, дядя пообещал, что сбежит в пансион и велит хозяйке никого к нему не пускать. Но на скептическое наше «Уж будто!» широко и довольно улыбнулся: «А что, хорошую написал я книжицу!»

Моя мать убедила его заглянуть в магазин готового платья, и накануне отъезда в Париж мы не узнали нашего Старого Фрица в этом стройном седом господине с розеткой Почетного легиона в петлице нового пиджака и элегантной тростью, на которую он опирался легко, будто бы и без всякой надобности. «Ах, дядя, – воскликнула моя жена, – вас нельзя отпускать одного в Париж: какая-нибудь бойкая вдовушка в жемчугах как бы невзначай окажется с вами рядом на парадном обеде, а потом унесет вас в своем клювике!» – «Душа моя, – засмеялся он, – для таких глупостей я, с одной стороны, уже стар, а с другой, из ума еще не выжил». – «Ты абсолютно права, дочка, – лукаво заметила моя мать, – и я даже знаю имя этой вдовушки. Ее зовут Колетт Менье-Сюлли!»

Колетт действительно года два как овдовела. Они с Фредериком писали друг другу письма. Мать, извлекая из почты конверты лилового цвета, сделанные на заказ и помеченные монограммой К.М.-С., брала их двумя пальцами и несла дяде в кабинет: «Еженедельная порция billets-doux! – говорила она, с притворной ревностью упоминая это ироническое название любовных записок. Возможно, ревновала и по-настоящему. – Во всяком случае, духов твоя корреспондентка не жалеет!»

Шутки шутками, а в этот миг триумфа ему самому, конечно, хотелось, чтобы кто-то из нас тоже был там. Я бы с радостью поехал с дядей в Париж. Но Мари-Луиза тяжело носила свою вторую беременность, я не хотел оставлять жену и дочку, а Фредди написал, что буквально днюет и ночует на своем вокзале в Норфолке и не может покинуть стройку даже на два дня (на этот раз он не солгал). Мой отец тоже был в те дни в деловой поездке в Англии, в Манчестере. Тогда мать тряхнула все еще яркими рыжими волосами и сказала: «В таком случае в Париж поеду я!»

Клеманс, моей матери, в июле того года исполнилось пятьдесят восемь лет. Она постарела и погрузнела, но была еще по-своему очаровательна. На щеках, давно утративших фарфоровую белизну, играли ямочки, а голубые глаза смотрели по-детски безмятежно. В ней было много ребячливого, может, поэтому дети так тянулись к ней. Обе невестки обожали ее за доброту и веселый нрав. Мать была довольно остра на язык, хотя никогда не шутила зло, в отличие от дяди Фредерика, и вообще, насколько я могу судить, ни одного человека в своей жизни не обидела.

Бесприданница из Лиможа, в былые дни третируемая свекровью за свою бедность и необразованность, Клеманс превратилась в «важную даму». Как жена директора судоверфи она отныне везде была желанной гостьей. Ее звали в благотворительные комитеты, ей то и дело случалось устраивать в нашем доме приемы в честь нужных для моего отца людей. У нас, естественно, были кухарка и горничная – статус обязывал, но моя непоседливая мать с утра и до вечера сама хлопотала по дому или в саду, распевая опереточные куплеты. «Я не умею ничего не делать!» – парировала она, когда отец хотел нанять еще одну горничную и постоянного садовника. Мари-Луиза до сих пор пеняет мне, что даже теперь, через пятьдесят лет после нашей свадьбы, я всё вспоминаю, какие белоснежные простыни были у моей матери, какую сочную говядину она запекала и какой воздушный у нее получался рождественский пирог. Но что я могу поделать, если это правда? И розовые кусты без нее уже так не цвели, сколько бы моя жена, дочери и невестка за ними ни ухаживали.

Внешне мать была скорее миловидна, чем красива. Считалось, что у нее нет вкуса. В ее молодости свекровь любила прохаживаться насчет туалетов Клеми, годных только для привлечения ухажеров на сельской ярмарке. Да и в зрелые годы близкие знакомые, родственницы вроде тети Лотты высмеивали ее пристрастие ко всему оборчатому и цветистому, к ярким косынкам и шляпам, на которых из копны зелени выглядывали деревянные раскрашенные птички. Но в Париж она надела что-то темно-синее, переливчатое, шуршащее, купила шляпу с белым страусовым пером. Достала и свою единственную нитку жемчуга: «Поглядите, ну чем я хуже вдовы Менье-Сюлли!» – «Тем, что ты не вдова», – мрачно сострил дядя: шутка в его ситуации, что и говорить, сомнительная… Когда она вышла из своей комнаты во всем великолепии, Фредерик, для которого она и так всегда была красавицей, от волнения смог лишь пробормотать из Гете: «Das Ewigweibliche zieht uns hinan».

Что испытал он в те минуты, когда входил под руку с ней по ковровой дорожке в зал заседаний Французской Академии и когда распорядитель вел их на почетные места? Когда министр вручал этот орден – ему, сыну и внуку немецких пасторов, бывшему «прусскому шпиону»? Или когда он в полной тишине произносил свою благодарственную речь и «бессмертные» в шитых золотом мундирах не сводили с него глаз, а он глядел только на кресло в первом ряду, где сидела его рыжая насмешница Клеми? Но я замолкаю, ибо и так уже впал в несвойственную мне патетику.

У нас с Мари-Луизой родилась вторая дочь, Анук. Джоанна, сводная сестра моего кузена, жених которой еще в 1902 году погиб на бурской войне, решила не выходить замуж, вступила в миссию, окончила медицинские сестринские курсы и, к отчаянию ее приемных родителей Марцелии и Джорджа, уехала в Китай. Профессору Декарту пошел семьдесят пятый год. А Фредди женился на Бетси Оттербери и не сказал своему отцу о свадьбе ни слова.

Он напрасно боялся, что тот забудет о давнем обещании не приезжать в Лондон, и своим появлением на свадьбе скомпрометирует его. У Старого Фрица на это уже не осталось сил, даже если б и возникло такое желание. Поездка в Париж потребовала от него напряжения всех физических ресурсов, и хоть тогда дух восторжествовал над плотью, немедленно по возвращении та взяла свое. Мы с женой, конечно, не буду лгать, из-за хлопот с появлением Анук ничего не заметили. Это мать обратила внимание, что дядя стал где-то пропадать на несколько дней, а то и недель, хотя раньше бывал на улице Лагранж почти ежедневно. Она заподозрила, что он серьезно болен и скрывает свое состояние от нас. Мать умоляла его отказаться от пансиона. В один из дней конца февраля перед нашим домом остановился фургон и люди в серых блузах начали выносить коробки и ящики. Дядя сказал, что рассчитался с пансионом и забрал все свои вещи. Но распаковывать их он не стал, просто велел составить в своей гостиной. Наутро он объявил нам, что едет в Германию.

– Кое-кто в нашем доме сошел с ума, – констатировал мой отец. – Причем это не я, не Клеми, не Мишель, не Мари-Луиза и, уж конечно, не девочки.

– Я получил письмо от Эберхарда Картена. Его Лола совсем плоха. Мы с ним тоже, увы, не молодеем. Когда нам еще увидеться, если не теперь?

– Ты, как обычно, недоговариваешь, – сказала мать.

– Ну да. Планы у меня большие. Встретиться с оставшимися Картенами, покопаться в дортмундском архиве, снять копии с записей нашего деда. Из Германии я привезу готовую книгу. Даже если придется пробыть там полгода или год.

Он снова выглядел бодрым и улыбался, хоть и говорил заметно медленнее, чем всегда.

– Хотел бы я через десять лет быть как ты, – вздохнул отец.

Мой дядя уехал. Налегке, с одним чемоданом, не взял даже свой «Ремингтон», без которого уже не мог обходиться: «Пустяки, там куплю другой». Провожать себя не позволил. С вокзала Дортмунда сообщил нам, что добрался благополучно. Мы успокоились и вернулись к своим повседневным делам.

Прошел день или два – не помню. Мы сидели за завтраком. В дверь позвонили. Мать пошла открывать. В таком звонке не было ничего из ряда вон – и к матери часто забегали подруги, и отцу на дом с верфи рассыльные приносили деловую корреспонденцию. Но у всех нас от дурного предчувствия ложки словно бы замерли в воздухе. Когда мы услышали из прихожей крик матери, можно уже было ничего не объяснять.

Ее трясло, в руке она мяла и комкала телеграмму. Отец бережно разжал ее пальцы, разгладил листок и прочитал: «Крепитесь. Фриц скончался сегодня под утро. Два сердечных приступа. Сына я известил. Срочно приезжайте. Эберхард».

Я отвез Мари-Луизу с детьми к ее родителям, забежал к себе на службу, мы с отцом и матерью собрались буквально за час и успели на поезд через Париж и Брюссель. Мать за всю дорогу не произнесла ни слова. Она не плакала, она вся словно заледенела, как будто жизнь с известием о смерти Фредерика ушла и из нее… Эберхард Картен – маленький, всклокоченный, похожий на старого воробья, – встречал нас на вокзале. Мы поехали к нему. Валил мокрый февральский снег, было очень ветрено. Тело должны были привезти домой сегодня. Дом был уже убран белыми цветами, зеркала занавешены. Прямо с порога моя мать, видимо, чтобы отвлечься от собственного горя, бросилась утешать рыдающую полуслепую жену Эберхарда Лолу. Пока внучки хозяев дома, Августа и Виктория, варили нам кофе, наш немецкий родственник рассказал то, что знал сам.

Он выглядел сконфуженным. Оказалось, когда дядя приехал в Дортмунд, первое, что сделали давно не видевшиеся немецкий и французский кузены – отправили домой с посыльным дядин чемодан, а сами пошли в погребок под названием «Приют усталого путника». Там они просидели допоздна и выпили более чем достаточно. Эберхард начал было разгибать пальцы, припоминая, сколько именно, но потом лишь махнул рукой.

Назавтра было воскресенье. Страдающий жестокой головной болью Эберхард сказал, что сегодня он на богослужение не пойдет и ему, Фрицу, тоже не советует. Тем не менее дядя, пропустивший в своей жизни, как он говорил, только несколько воскресных служб – когда он лежал в госпитале и сидел в тюрьме, – умылся, выпил несколько чашек крепкого кофе и вышел на улицу. Было еще рано. Он неторопливо прогулялся по мосту через Эмшер. Чувствовал он себя плохо, но надеялся, что это пройдет. В большой реформатской церкви, где когда-то служил его дед, он сел на последнюю скамью, чтобы, если понадобится выйти на свежий воздух, не побеспокоить соседей.

Богослужение началось. Убаюканный звуками родной речи, он повторял слова знакомых молитв и чувствовал себя не старым профессором, а восемнадцатилетним юношей, отправленным сюда матерью набраться сил перед окончанием лицея и университетом. Фриц и Эберхард всегда занимали эту скамью и перешептывались даже во время службы – так много хотелось друг другу сказать, что времени в доме дяди Матиаса Картена им вечно не хватало. У тогдашнего пастора, сменившего деда Августа-Фридриха, был козлиный блеющий тенорок, в особо патетических местах проповеди он звучал так смешно, что молодые люди заранее зажимали рты, чтобы не прыснуть на всю церковь, – и все-таки не выдерживали… Добрейшая тетя Адель, мать Эберхарда, поднимала брови. Каждый раз она обещала пожаловаться на Фрица Амалии, но, насколько он знал, ни разу не выдала его.

Семидесятичетырехлетний Фредерик Декарт слушал проповедь и лишь на какие-то секунды возвращался в сегодняшний день. Однако и в прошлом он уже не был. Теперь он словно бы парил над всем, что было ему дорого: над Францией и Германией, над крышами домов, где жили некогда любимые им женщины, над лекционным залом Коллеж де Франс и гаванью Ла-Рошели. И сам он был уже другим. В этом полете, казалось, развеялось все внешнее и наносное, и осталась лишь его чистая сущность. От этого было спокойно и светло.

Вдруг он почувствовал, как в сердце будто вонзилась игла. Он изо всех сил стиснул руками грудную клетку, но не сдержал слабый стон. Сидящая рядом немолодая супружеская пара оглянулась. Он покачал головой: «не надо беспокоиться». Его соседи все же помогли ему выйти из церкви и усадили на скамейку. Пожилой господин оказался врачом. «Немедленно в больницу, – сказал он, сосчитав пульс. – Как ваше имя? Где вы живете? Есть у вас здесь родственники и знакомые?» Дядя ответил, что он иностранец, француз, и что в этом городе у него никого нет.

Карета скорой помощи доставила его в больницу. Фредерик потерял сознание, потом очнулся и неожиданно почувствовал себя лучше. За окном уже смеркалось, когда в палату вбежал запыхавшийся Эберхард. «Сумасшедший, сумасшедший!» – твердил он. Кузен моего дяди первым делом спросил, когда можно будет перевезти больного к нему домой, но врач запретил его трогать. Жестами он попытался отозвать Эберхарда в коридор. «Можете говорить при мне, – подал голос дядя, – я сам знаю, что это конец. Вы ведь хотели ему сказать, чтобы он готовился к худшему?»

«Хоть вы и профессор, а все-таки не один вы умный, – обиделся тот. – У вас были раньше такие приступы?»

«Были, но не такие… Обманывать меня не надо, я смерти не боюсь. Если помочь нельзя, лучше оставьте меня наедине с герром Картеном».

«Зовите немедленно, если что», – сухо сказал доктор и вышел.

Эберхард сел у постели и взял руку своего кузена. Тот рассказал ему все, что вспомнил и почувствовал этим утром в церкви. «Знаешь, что это было? Это моя душа размяла крылышки», – пытался он шутить. Эберхард слушал рассеянно, и то и дело принимался убеждать Фредерика дать телеграммы сыну в Лондон и нам в Ла-Рошель. «Успеешь, – отрезал дядя таким железным учительским тоном, как будто это не в нем жизнь уже едва теплилась. – Я не допущу здесь сцены с картины Греза «Паралитик, или Плоды хорошего воспитания». «Может, позвать пастора?» «Не надо. Возьми у врача Библию, – здесь ведь обязательно должна быть Библия, – и прочти то, что я тебе скажу».

Почти вся ночь прошла спокойно. Эберхард подумал, что и Фредерик, и врач ошибаются, что надежда есть. Но на исходе ночи приступ, еще более сильный, повторился. Бесполезный, всеми забытый Эберхард сидел на стуле и читал молитвы. Сколько часов прошло, он не знал. Из забытья его пробудил голоса врача: «Герр Картен! Слышите меня, герр Картен? Отпустите его руку. Он умер, неужели вы не чувствуете?»

Эберхард поднялся на ватных ногах. Уши тоже были, казалось, окутаны ватой. Он долго смотрел на лицо Фредерика. Разгладившись, оно стало бледным и прекрасным, каким едва ли было при жизни. Он склонился и поцеловал умершего в лоб.

Тягостным был наш обратный путь домой с запаянным гробом. На похоронах, как ни странно, оказалось легче. Было очень шумно и многолюдно: провожала Фредерика Декарта вся Ла-Рошель. И не только Ла-Рошель. Из Перигора подоспел Бертран с женой. Из Парижа приехала Камилла Дюкре со своим отцом, а также величественная старуха Колетт Менье-Сюлли с внуком и внучкой. Был кто-то из Коллеж де Франс, к сожалению, не знаю, кто именно – сразу после похорон уехал обратно в Париж. Из Лондона прибыли Мюрреи: Фредди с Бетси, Джордж и Марцелия. Из Германии съехались все живые и не слишком немощные Картены и Шендельсы. Моя мать, тетя Лотта и кузина Флоранс в эти дни сбивались с ног, чтобы накормить, напоить и устроить на ночлег многочисленных родственников и друзей. Мужская половина семейства помогала им как могла. Сам день похорон я не помню – почти все изгладилось из памяти. Предаваться скорби было некогда, это чувство пришло уже потом, когда все разъехались, и из гостей остался лишь Фредди.

То, как он узнал о смерти отца, напоминает скверный анекдот, но я должен рассказать и об этом. Телеграмма Эберхарда пришла в его лондонскую квартиру, когда дома была лишь молодая жена – сам он уехал в Норфолк. Прочитав слова «твой отец скончался», Бетси, естественно, решила, что речь идет о Джордже Мюррее, и, не обратив внимания, почему телеграмма из Германии и подписана незнакомым именем, бросилась с соболезнованиями к матери Фредди. Дверь ей открыл живой и невредимый Джордж Мюррей, который спешил к себе в редакцию.

Оттербери были слишком хорошо воспитаны, чтобы в такую минуту упрекать Фредди за ложь. Бетси даже отправилась вместе с ним в Ла-Рошель и хотела остаться после похорон, однако Фредди попросил ее ехать домой. Перед отцом он чувствовал себя виноватым больше.

Нас ждал еще один сюрприз – завещание Фредерика Декарта. Поскольку законных прямых наследников у него было двое, брат Максимилиан и сестра Шарлотта, им он и оставил все свое движимое и недвижимое имущество. Но как оставил! Половина дома на улице Лагранж переходила к брату с условием, что после его смерти она отойдет к его младшему сыну, то есть ко мне. Деньги, помещенные в свое время по совету нотариуса в надежные ценные бумаги, делились между моим отцом и тетей Лоттой. Тетя получала две части, а мой отец – четыре. Как следовало из письма, которое мэтр Ланглуа хранил вместе с завещанием, дядя сделал это, потому что налог на наследство его племянникам предстояло бы заплатить такой, что он съел бы половину завещаемой суммы. Тетя получала свою долю и долю Флоранс, мой отец – свою, Бертрана, мою и Фредди. Потом им следовало «поделиться» с нами с помощью менее разорительного договора дарения.

– Это я посоветовал мсье Декарту составить такое завещание, – сказал мэтр Ланглуа. – Сначала он хотел оговорить долю каждого. Не вполне законно, может быть, зато справедливо. Особенно это касается сына мсье Декарта. Здесь свои сложности, поскольку юридически он ему чужой.

Особые распоряжения касались библиотеки и архива. Все книги, которые дядя перевез из пансиона, оказались уже разложены по ящикам и снабжены этикетками: «Музей Ла-Рошели», «Городская библиотека», «Коллеж де Франс», «Церковь Спасителя», «Лицей Колиньи», «Фредерик Мюррей», «Мишель Декарт». Бумаги и рукописи передавались моему отцу на тех же условиях, что и половина дома, – для меня. Авторские права наследовали отец и тетя. Со временем они тоже перешли ко мне, и я до сих пор ими пользуюсь.

Были и распоряжения относительно отдельных вещей. Своему брату дядя завещал старинную гугенотскую Библию семнадцатого века. Она должна была храниться у старшего в семье. Тете он отдал несколько картин, купленных в разные годы и довольно ценных. Моей матери – собственный дагерротип 1863 года, кресло-качалку, в котором он сам так любил читать на террасе, и какие-то книги: не поручусь, что в одной из них не было письма… Фредди – свой «Ремингтон» и мраморные настольные письменные принадлежности. Марцелии, «миссис Джордж Мюррей», – часы с боем. Бертрану – отличный кожаный чемодан и портфель. Флоранс – инкрустированную шкатулку для писем. Моей жене – два бронзовых подсвечника. Мне – мало я еще был одарен! – дрезденскую вазу, доставшуюся ему когда-то от бабушки Сарториус, и альбом итальянских гравюр.

И я сам, и моя семья, в особенности мать, были в недоумении. Совершенно очевидно, что своим главным наследником дядя сделал меня. Хотя Фредди по закону носил фамилию Мюррей, он все же был родным и единственным его сыном, мы привыкли считать его таковым и скорее могли ожидать посмертного официального признания и завещания в его пользу. Мать подумала, что ее могут упрекнуть в корыстном использовании дружбы с покойным Фредериком Декартом. Она подошла к племяннику и обняла его.

– Фредди, мальчик мой… Наверное, твой отец не мог придумать, как юридически разрешить эту проблему. Но ты имеешь полное право получить его бумаги и авторские права. И с половиной дома мы тоже всё решим по справедливости.

– Разумеется, – кивнул отец. – Моя жена права. Я сам сразу об этом подумал. Надеюсь, и Лотта, и Мишель того же мнения. Мэтр Ланглуа подскажет нам, как отказаться в твою пользу.

– Если вы хотите, подскажу, – ответил нотариус, глядя на нас поверх очков. – Но сначала я желал бы услышать мнение мсье Фредерика Мюррея.

Фредди оттолкнул руку моей матери.

– Плохо же вы все его знали! – выкрикнул он срывающимся голосом. Какая издевка звучала в этом голосе, я помню до сих пор. – Он мог написать только такое завещание. Оставить самые важные для него вещи тому, кому захотел. Кого сам выбрал. Для него кровь ничего не значила, понимаете? А во всем остальном Мишель был ему больше сыном, чем я. Так что я не буду оспаривать завещание, даже не просите.

И все осталось как есть.

Мой рассказ подходит к концу, профессор. Миновало почти пятьдесят лет, как Фредерик Декарт покоится на кладбище Ла-Рошели. Осталось досказать, что произошло за эти годы с некоторыми из тех, кого я упомянул в своем, может быть, слишком затянутом повествовании.

У нас с Мари-Луизой в 1910 году родился сын. Мы, не сговариваясь, решили назвать его Фредериком. Сейчас ему больше сорока лет, он новый владелец типографии и к тому же отец моего любимого внука Жана (который в тот самый момент, как я пишу эти строки, убеждает в соседней комнате бабушку Мари-Луизу отпустить его завтра на яхту своего друга, чтобы отправиться в заплыв на остров Олерон). Моя старшая дочь Мадлен вышла замуж за канадца из Квебека. Она давно живет в Монреале, там мои уже взрослые внуки, но видимся мы слишком редко – не знаю даже, успею ли я до своей смерти еще раз их обнять. Зато младшая дочь Анук, муж которой получил в наследство небольшой виноградник на другом краю Франции, в Шампани, живет совсем близко, – все, конечно, познается в сравнении.

В 1913 году неожиданно умер мой отец. Матери была суждена еще долгая жизнь – она скончалась в начале тридцатых годов. Просто однажды в летний день тихо уснула в своем кресле-качалке под вишней.

В 1914 году Бертран и я, оба мы ушли на войну. Мой брат был военным врачом и погиб под Верденом, как многие. Будете там – приглядитесь, на обелиске есть и его имя.

Кузен Фредди всю жизнь носил фамилию Мюррей. Он помнил об отце, поддерживал отношения с нами, но все же словно бы и не считал себя нашим родственником. Я ему не судья. В прошлом году Фредерик Мюррей скончался. У него остались сын и дочь. Они занимают довольно высокое положение в обществе, и, думаю, им и подавно не хочется вспоминать, кто был их родной дед. Вот правнуки, те, возможно, окажутся более терпимы. Или тщеславны. Научная слава Фредерика Декарта давно пережила моду, его имя, даже если бы он остался автором единственной «Неофициальной истории Ла-Рошели», навеки вписано в памятную книжечку музы Клио рядом с именами Гизо, Тэна или даже Мишле. Его прямые потомки тоже о нем вспомнят. Безнравственная жизнь отца смущает, безнравственная жизнь деда или прадеда становится предметом гордости…

Я часто думаю о будущем, пусть и ко мне лично оно отношения иметь не будет. Мне не все равно, каким я оставлю этот мир. Но, как любой старый человек, мыслями я дома только в прошлом. Многие люди, с которыми меня сводила судьба, стоят передо мной как живые. Фредерика Декарта я вспоминаю чаще других. Я унаследовал от него эту толику соленой и горькой океанской воды в крови, ею он меня усыновил, она течет в нас обоих. Мне стал близок его стоицизм. Замечая, как день ото дня гаснут глаза и умолкает смех моей милой Мари-Луизы, я понимаю, что вся наша жизнь – череда потерь, и что, может быть, чем терять, уж лучше никогда этого не иметь. Мне открылась его мудрость. Он всегда знал, что люди не хороши и не плохи, они такие, какие есть, а я осознаю это только сейчас. Чего мне недостает – так это его веры. Ведь именно он, и никто другой, написал на последней странице своей незаконченной книги: «Чем дольше я живу, тем меньше могу и знаю. Но тем увереннее я надеюсь. Потому что надеяться можно лишь на то, что не зависит от меня самого».

автор Ирина Шаманаева (Frederike)
авторский сайт

Просьба о помощи

Дорогие друзья! Поможем Учителю, Автору более 40 печатных работ,   познакомившему многих со знанием «грамотности номер ноль» — о типах информационного метаболизма. Чтобы писать портреты личности, Лирику нужна не только тонкочувствующая душа, но и здоровые глаза.

У известного киевского соционика ШУЛЬМАНА ГРИГОРИЯ АЛЕКСАНДРОВИЧА, ученика АУШРЫ, — большая проблема со зрением, ему нужна срочно операция (глаукома + катаракта). Делать операцию придется в Киеве, т.к. перелет в Израиль невозможен по состоянию здоровья (именно из-за глаз). Родственники, друзья и знакомые — по своей инициативе — собирают деньги,  т.к. ориентировочно стоимость операции — 4 тысячи долларов (32 тысячи гривен, около 120 тысячи рублей). Уже собрана бОльшая часть этой суммы. Деньги пересылают на расчетный счет, который открыт на имя сына Г.А.Шульмана — Александра Григорьевича Шульмана.

Счет в гривнах: Р/с 262010270407580 в Киевском филиале АКБ «Укрсоцбанк» МФО 322012, ик 09322018

Получатель: Печерское отделение Киевского филиала АКБ «Укрсоцбанк» Назначение платежа: Шульман Александр Григорьевич

Для переводов в валюте — МИГ http://www.migom.com/ Контактный телефон Александра Григорьевича Шульмана (мобильный) +38-067-329-44-09

Организационные вопросы — лучше выяснить напрямую у него. А текущая информация — о состоянии здоровья Григория Александровича — у Ольги Богдановны Карпенко.

Как отправить денежный перевод MIGOM®? Достаточно сделать 5 легких шагов: Шаг 1. Обратитесь в любое отделение MIGOM® в Вашем городе; Шаг 2. Предъявите оператору паспорт (нерезидентами страны отправления или другими категориями отправителей в некоторых случаях может быть предъявлен иной документ, удостоверяющий личность) и, в случае необходимости — дополнительные документы (в соответствии с законодательством страны Отправителя); Шаг 3. Заполните бланк «Заявление на перевод» и внесите в кассу деньги. В пунктах MIGOM существует безбланковая технология, которая значительно упрощает отправку перевода — отправителю необходимо лишь указать ФИО получателя и город получения перевода; Шаг 4. Получите у оператора контрольный номер перевода (КНП) из 9 цифр, а также список пунктов MIGOM в городе получения перевода (по желанию); Шаг 5. Любым доступным Вам способом известите получателя о переводе и сообщите ему КНП, а также точную сумму перевода, ФИО отправителя и список пунктов MIGOM в городе получателя. Внимание! КНП — строго конфиденциальная информация, которая должна быть известна только отправителю и получателю перевода.

Александр Павлович Тихонов (соционик из Днепропетровска) у себя на сайте написал вот что: http://tikhonov-psy.info/?page_id=156