Странный век Федерика Декарта. Часть IV

часть III

– Ты хорошо подумал, Мишель? – такой вопрос задала мне жена вчера вечером. Я сразу понял, что пока я дремал после обеда, она прочитала бумаги, оставленные на столе. Секрета я из своей работы не делал и, конечно, собирался показать ей законченные воспоминания. Но не теперь, меньше чем на полдороге. Пока я сам не уверен, что получается хорошо. Что получается хоть что-то… Мне неловко выносить свои корявые, в сучках и зазубринах, грубо и неловко пригнанные друг к другу слова на чей-то суд. Даже если это суд близкого и любящего человека, и у меня есть все основания рассчитывать на оправдание.

Я постарался скрыть досаду. Что сделано, то сделано, назад не вернешь.

– Конечно, – ответил я. – Если уж писать, то всю известную мне правду. Полуправды в биографии дяди Фредерика и без меня достаточно.

– А если это прочтут наши дети? – возразила Мари-Луиза.

– Но, дорогая, – развел руками я, – наши дети давно уже выросли. Если они до сих пор не поняли, что их родная бабушка и их двоюродный дед такие же люди из плоти и крови, как и все остальные, то мы с тобой сами в этом виноваты. Давай будем верить в лучшее.

И как это мы ценим ум, доброту и благородство в совершенно посторонних людях, но собственным детям так часто в них отказываем? Почему сосед не осудит, а они осудят? Почему незнакомый студент исторического факультета Сорбонны поймет, а они не поймут? Когда моему другу Антуану не дает покоя подозрение, что дочь и внуки с нетерпением ждут его смерти, чтобы получить наследство и расплатиться за кредиты (абсолютно беспочвенное подозрение, кстати, – Нелли работает в банке и хорошо зарабатывает), я говорю ему: «Как бы ты назвал чужого, незнакомого человека, если бы узнал, что он с нетерпением ждет смерти отца?» – «Свиньей, разумеется, – отвечает Антуан, – но таких людей я, к счастью, знаю немного». «И ты способен с такой легкостью причислить к этому гадкому меньшинству собственную дочь?..» Лично я считаю своих детей хорошими людьми и надеюсь, что здесь и сейчас, как и прежде во многих других вещах, они поймут меня правильно…

Но вам интересны не мои старческие разглагольствования, а воспоминания. Возвращаюсь к профессору Декарту, высланному из Франции по приговору суда за доказанное обвинение в шпионаже.

В Страсбурге он остановился ненадолго – перевести дух, привыкнуть к своему новому положению, обдумать, что делать дальше и как жить. Он хотел затем поехать в Гейдельберг. Но тут пришло приглашение из Мюнхенского университета – прочитать курс всемирной истории.

Там некоторое время спустя на официальном обеде профессор Декарт оказался за столом рядом с женой попечителя, банкира Риккарди, итальянца по происхождению. Ее звали Бьянкой. Это была роковая встреча, из тех, что бывают не у каждого человека, а если и выпадают, то не чаще раза за всю жизнь. Фредерику было уже почти сорок, но он до сих пор не знал, что такое страсть. Клеми, разумеется, в счет не шла. В юности он был настроен слишком романтически, а в зрелые годы к присутствию женщин относился примерно так же, как к обладанию предметами роскоши: оно его чаще обременяло, чем радовало, и хотя порой украшало серые будни, было все же тем, без чего можно обойтись. С Бьянкой это была именно сокрушительная страсть, которая чуть его не погубила.

Бьянка Риккарди захотела в тот день испытать свои чары на госте из Франции, и это ей удалось. Рассказ моей матери позволяет представить, в каком смятенном состоянии находился Фредерик. Меньшая толика итальянского темперамента на него едва ли бы подействовала. Но Бьянка обрушилась, как торнадо. Мой дядя, со всей своей религиозностью и суровой дисциплиной души и тела, уже на следующий день пришел туда, куда она его позвала. А позвала она его в комнату под крышей какого-то пансиона на окраине города.

Так началось это безумие. Бьянка не была ни доброй, ни умной женщиной, она даже оказалась не в его вкусе – ему не нравился южный тип. Меньше всего он хотел оскорблять ее мужа, ставить под удар собственную репутацию… Но скоро ему стало безразлично. Какое-то время Фредерик еще пытался хотя бы предотвратить скандал и оберегал тайну своих встреч с Бьянкой. Он попросил об отставке из университета под предлогом плохого здоровья – ему была невыносима мысль, что господин Риккарди скоро предложит ему это сам. Фредерик стал преподавать историю в гимназии. Другие профессора недоумевали. Кое-кто, встречая его на улице, тонко намекал, что госпожа Риккарди таких жертв не стоит и что муж все знает, но молчит, потому что сам давно хочет избавиться от распутной жены. У Бьянки же было семь пятниц на неделе. То она приходила к Фредерику с чемоданом своих вещей и оставалась ночевать, а потом все равно уходила, то являлась к нему в гимназию и держала себя с ним как законная жена, то посреди улицы принималась осыпать его упреками за то, что он посягнул на честь замужней женщины, то пугала бракоразводным процессом, то прощалась с ним «навсегда» и демонстрировала более молодых и щедрых любовников.

Кошмар затянулся на месяцы. Трудно понять, почему Фредерик это терпел. Подобные драмы были не в его характере, связь с замужней женщиной претила его принципам, ее истерики и скандалы выматывали ему нервы. Но и без Бьянки он не мог жить. Не буду объяснять, профессор, как это бывает, – бывает, уж поверьте старому человеку.

В конце концов господин Риккарди затеял процесс, но родственники Бьянки, обедневшие пьемонтские дворяне, вовсе не хотели, чтобы она оставила мужа-банкира и ушла к нищему преподавателю гимназии. Они сумели устроить примирение супругов. Бьянка быстро смекнула, что ей, как виновной стороне, в случае развода не достанется от мужа ни пфеннига, а она привыкла обедать в лучших ресторанах и заказывать платья у лучших портных. С бесцеремонностью южанки она заявила Фредерику, что не останется с ним, потому что он не сможет содержать ее так, как это делал муж. Содрогаясь от отвращения к ней и к себе самому, он сказал: «Будь счастлива. Живи как хочешь. Но ко мне больше не приходи».

Она пришла через месяц, когда он уже почти совладал с собой, напряг волю (которой ему было не занимать) и ушел в работу над автобиографической книгой, получившей потом название «История моих идей». Бьянка явилась к нему со всеми своими платьями, шляпами и драгоценностями, и все началось сначала. Наконец, рискуя рассудком, Фредерик ушел от нее сам. Помимо прочего, им в последние недели настойчиво интересовалась мюнхенская полиция. Он тайно бежал из города, бросив на вокзале в почтовый ящик прошение об увольнении из гимназии. Ближайший поезд направлялся в Женеву. Да хотя бы и в Стамбул – моему дяде было уже все равно.

До Женевы Фредерик не доехал. В поезде у него началась та же болезнь, от которой он едва не умер в совсем юном возрасте, когда лишился отца и сестры. В маленькой горной деревушке его, потерявшего сознание, сняли с поезда и поместили в станционную больницу.

Фредерик выздоровел, но от пережитого нервного потрясения стал заикаться. Сбережения, и без того скромные, растаяли еще при Бьянке, а заработать на жизнь преподаванием он теперь не мог. Да и не только по этой причине – он был опустошен, раздавлен, любое умственное усилие вызывало у него новый приступ лихорадки. Из-за покалеченной ноги исключалась и физическая работа. Для начала он стал сторожем деревенской церкви и по совместительству смотрителем кладбища. Платили очень мало, но этого вполне хватало на комнату в пристрое церковного дома, простой обед и стаканчик вина. Потом он написал для газеты кантона маленькую заметку о каком-то местном празднике. Материал понравился, ему заказали еще один, а там и целую серию статей. Затем он переехал в Женеву и стал в этой газете постоянным сотрудником. После научной работы журналистика недолго оставалась для него непривычным ремеслом: эрудиция профессора Коллеж де Франс позволяла ему браться буквально за любые темы. Лишенный возможности говорить публично, он с успехом отточил стиль своего письма. Фредерик задержался в Швейцарии почти на два, по его собственному признанию, совершенно счастливых года.

Постепенно прошло его заикание, и профессор Декарт воскрес, чтобы снова следовать своей судьбе. Ему опять захотелось подняться на университетскую кафедру, заняться крупномасштабными исследованиями, увидеть страны, в которых он еще не был… С сожалением – немного ему выпадало в жизни таких приятных и спокойных лет, – Фредерик уволился из газеты и уехал через Германию и Бельгию в Англию. Он все еще был известен в научных кругах и мог рассчитывать на место если не сразу в университете, то по крайней мере в хорошем колледже. Так и вышло: он получил предложения из трех вполне подходящих мест и выбрал лондонский колледж святого Иоанна.

Прошло еще пять лет. Они казались тоже не самыми плохими, даже отмеченными успехом, пусть не таким громким, как раньше. Но душевное спокойствие покинуло Фредерика, видимо, навсегда.

Жить с клеймом шпиона, хотя в кругах, в которых он вращался, мало кто придавал этому значение, становилось все трудней. У него не складывались отношения с коллегами, он постоянно ощущал какую-то свою неполноценность на фоне этих благополучных, безупречных и благодушных людей. В те годы сорокатрехлетний профессор Декарт решил наконец жениться и сделал предложение сестре своего сослуживца, сорокалетней мисс Ригли, симпатичной и умной женщине. Однако та очень мягко ему отказала, объяснив, что, во-первых, ее семья не одобрит, если она выйдет за человека, осужденного за серьезное преступление, а во-вторых, если уж она до сих пор не была замужем, то теперь имеет смысл сделать это только по любви, – а любви-то как раз ни со своей, ни с его стороны в этом брачном предприятии она не видит… Фредерик не мог не согласиться с доводами этой достойной леди и расстался с ней, сохранив до конца жизни уважение не только к мисс Ригли, но и ко всем англичанкам вообще.

Неудачи преследовали его не только в личной жизни. Он остался недоволен своим написанным в Англии «Очерком истории парламентских учреждений Европы», хотя пресса эту книгу хвалила: Фредерик считал, что у него получилось не исследование, а бойкий и неглубокий памфлет, и каждая новая рецензия приводила его в состояние все растущего раздражения. Сырой лондонский климат оказался вреден для его здоровья: каждую зиму Фредерика теперь мучил затяжной плеврит. Профессор стал очень мнителен и совершенно уверился, что не только никогда больше не увидит Францию (хотя с избранием президентом радикального республиканца Греви появилась надежда на пересмотр его дела и полную реабилитацию), но и что он наверняка умрет, как его отец, в сорок восемь лет. Вдобавок мой дядя начал пить. Пока недостаточно, чтобы приобрести дурную славу, но все-таки гораздо больше, чем мог себе позволить человек его профессии.

Некоторое утешение, как раньше, приносила упорная работа. И еще Фредерик иногда писал моей матери. Конечно, не ей одной, отцу тоже, но это всегда было отдельное письмо, а не постскриптум со словами «сердечный привет Клеманс». Там не было ничего такого, что она не могла бы показать мужу, и все-таки… Они полны сухой и горькой нежности, эти письма. Даже в обращении стоит неизменное «Милая Клеми». Беспокойство об ее здоровье (после рождения Бертрана мать долго болела и лечилась то в клинике, то на водах), воспоминания о былых днях в Ла-Рошели, расспросы обо всех общих знакомых, мысли о книгах, музыке… О себе минимум откровенности: служу, пишу, преподаю… Фредерик больше не надеялся увидеть Клеманс, и только поэтому вообще решился ей писать: он думал, что разлука его чуть-чуть оправдывает. За девять лет своего изгнания он не видел ее ни разу. Мой отец приезжал к нему и в Швейцарию, и в Англию, но мать оставалась дома. Письма Фредерика мать хранила в шкатулке вместе с самыми важными для нее документами: свидетельствами о рождении и крещении Бертрана и моим.

Я сказал: «и моим». Да, через два года после переезда Фредерика в Англию, в 1876-м, родился я – его третий племянник. (Именно в этом году Фредерик Декарт сделал предложение мисс Ригли, – я не могу не предположить, что очевидное доказательство семейного счастья Клеми повлияло и на его попытку устроить наконец собственную жизнь.) Немного раньше тетя Лотта, вышедшая замуж за Эрцога, родила дочь Флоранс. Кстати, Лотта написала Фредерику покаянное письмо, и он ее простил. Отец был неприятно удивлен – он-то непримиримо бойкотировал сестру и зятя. Фредерик на это заметил, что обидела Шарлотта в свое время его, а не Макса, и потому ему, а не Максу, решать, мириться с ней или нет. Отец и его старший брат поссорились и не общались до самого дядиного возвращения. Переписке с матерью тоже волей-неволей пришлось оборваться.

В 1879 году дело Фредерика Декарта было наконец пересмотрено и суд его оправдал. Дядя тотчас отправил запрос, как и когда он может получить французское гражданство. Ответа не последовало – ни на первое письмо, ни на второе, ни на третье. Хоть меньше всего Фредерику хотелось пробыть лишний месяц в Англии, он решил не возвращаться на родину до тех пор, пока его не восстановят во всех правах. Ожидание, однако, тянулось так долго, что он едва не переменил свое решение. Но уже осенью того же 1879-го у него появилась возможность уехать из опостылевшего Лондона ради интересного и достойного дела. Фредерика Декарта пригласили стать профессором всеобщей истории в Абердинском университете в Шотландии.

Там сначала как будто опять вернулось счастливое время. Кругом были горы, лес и море – то, что он любил. Только сейчас сбылась наконец его мечта об университетской кафедре, из-за которой он уехал несколько лет назад из Женевы. Талант историка, переживший годы неудач, расцвел в атмосфере признания. На лекции профессора Декарта студенты приезжали даже из Эдинбурга и Глазго. Мой дядя уже подумывал остаться в Шотландии навсегда.

Там, в Абердине, он познакомился с баронессой фон Гарденберг.

Она была родом из Бреслау, дочь известного архитектора Клауса Эйнемана и польской дворянки из рода Потоцких, тридцатипятилетняя бездетная вдова барона фон Гарденберга, убитого на войне. В Абердин она приехала по приглашению золовки, которая была замужем за профессором университета Джоном Эмерсоном. На одном из званых вечеров у Эмерсонов мой дядя ее и встретил.

Без преувеличений, Марцелия Эйнеман фон Гарденберг была красавица: высокая, хрупкая, с античным профилем, копной каштановых волос и широко расставленными темно-зелеными глазами. (Когда я впервые увидел ее, через тринадцать лет после их встречи, она и тогда была еще очень хороша собой.) Она вдовела уже очень давно. Предложений руки и сердца она получала столько и от таких мужчин, что уже не раз могла бы создать себе прочное положение в свете. Марцелия фон Гарденберг выбрала обозревателя «Таймс» Джорджа Мюррея. Он сам был шотландец из Абердина, но работал в Лондоне и с невестой виделся очень редко. Их свадьба была назначена на май 1880-го.

Если и вы, профессор, вслед за многими биографами Фредерика Декарта представляете Марцелию красивой и безвольной куклой, то это не так. Я знал ее и говорю вам это с полным правом. Она была женщиной незаурядного ума и вкуса, талантливой переводчицей (между прочим, ей принадлежат по сей день лучшие переводы на немецкий язык романов Шарлотты и Эмилии Бронте – известно вам это?). Проговорив с ней целый час в гостиной Эмерсонов, профессор Декарт был удивлен меткими и глубокими суждениями Марцелии о современной литературе: очевидно, она хорошо знала то, о чем говорила, а он уважал людей, которые действительно в чем-то разбираются.

Фредерик недолго считал ее просто светской знакомой. Она не могла претендовать, конечно, на то место в его сердце, которое было раз и навсегда отдано Клеми: в ней не было ни ее спокойствия, ни ее мягкости. Марцелия казалась чуть слишком экзальтированной, нервной, даже немного высокомерной – как говорят немцы, arrogant. Однако в ее присутствии Фредерик испытывал волнение, и это было волнение не только естественного физического свойства, вызванное ее красотой. Что же еще это было? Видимо, я снова не смогу обойтись без маленького пояснения.

Мой дядя никогда в жизни не изображал аристократа, хотя некоторое право на то имел: его бабушка по отцу звалась в девичестве фрейлейн Сарториус фон Вальтерсхаузен, а прадед был владельцем замка. Я узнал об этом не от дяди, а от отца, который очень любил козырять нашей былой знатностью и однажды под предлогом деловой поездки в Саксонию (откуда родом была бабушка) сделал изрядный крюк, чтобы поглядеть на этот «замок», давно перешедший в чужие руки. Он увидел обычную ферму, кривобокий приземистый дом, сложенный из известняка, недалеко от которого паслись свиньи, а у крыльца плел корзины какой-то древний старик. После этого отец почел за лучшее реже вспоминать о Сарториусах. Фредерику тщеславие такого рода было и вовсе непонятно: этот вечный труженик любил с гордостью повторять, что от предков не унаследовал ничего, кроме половины обветшалого дома на улице Лагранж. Но – вот ведь странность – Марцелией он увлекся не в последнюю очередь из-за ее громкого имени.

Я все-таки не знаю, как объяснить… Фредерик почти не разбирался в живописи, однако любил смотреть на нарядные полотна семнадцатого века в тяжелых раззолоченных рамах. В аристократии он тоже мало что понимал, да и нечасто в своей жизни ее встречал. Однако перед женщинами со светскими манерами, умеющими носить меха и бриллианты, способными непринужденно поддержать беседу на любую тему, он испытывал чистое восхищение. Примерно как если бы они были экспонатами в музее. Маскируя шуткой свою робость, которую он всегда испытывал в обществе красивых женщин, Фредерик звал Марцелию «Леди Перфект».

Они снова встретились на следующем эмерсоновском четверге, потом еще на одном, потом Фредерик согласился прийти в какой-то малознакомый салон послушать чтение стихов прогремевшего в том сезоне поэта, потому что там обещала быть и Марцелия. Воспользовавшись поводом – гастролями знаменитой венской драматической труппы – Фредерик пригласил Марцелию в театр. Как-никак немецкий язык был родным для них обоих. В тот вечер, когда он проводил ее до дома, она предложила зайти к ней что-нибудь выпить и еще поболтать: «Не знаю, как вы, мсье Декарт, а я, наверное, вовсе не усну: у меня перед глазами стоит это страшное, вдохновенное лицо Марии Стюарт». Она негромко повторила начало ее последнего монолога. Фредерик продолжил цитату – и оборвал на полуслове. Профессора Декарта и баронессу фон Гарденберг толкнуло друг к другу все вместе: недоговоренная немецкая фраза, странный шум в ушах после спектакля, лунный свет, равнодушно льющийся на зеленые крыши Абердина, томление и грусть этого осеннего вечера, в котором вдруг воплотилась вся мука их прошлых долгих, одиноких лет.

Вот так, меньше чем через месяц после знакомства, они стали близки. Любви со стороны Фредерика здесь не было никакой: хоть умом и глазами, если можно так выразиться, Марцелия ему нравилась, она почти не трогала его сердце. Для профессора Декарта, которому шел сорок восьмой год и который отнюдь не избавился от своей idеe fixe о смерти, что якобы ждет его по достижении отцовского возраста, было поздно начинать жить сначала. Марцелия спасала от одиночества, когда оно становилось совсем уж невмоготу, вот и все. Мораль его тоже деформировалась со времен Мюнхена. Марцелия была чужой невестой, но Фредерик беспокоился об этом куда меньше, чем когда-то о Бьянке, которая была чужой женой.

А вот Марцелия полюбила Фредерика со всей искренностью и силой чувств, с бескорыстием, достойным юной девушки. Она была благородна. Не желая ставить своего жениха Джорджа Мюррея в унизительное положение «запасного», она очень скоро отправила ему письмо, в котором просила расторгнуть помолвку. Тот приехал в Абердин взбешенный и отомстил: предал гласности факт высылки нашего героя из Франции за шпионаж и каким-то образом раскопал историю его романа с женой банкира Риккарди.

Марцелия не находила себе места от стыда: профессор Декарт, которого знал и уважал весь Абердин, из-за нее стал объектом грязных пересудов. Он едва сдерживал досаду: «Не вините себя. По крайней мере половина из сказанного – правда. Скорее это я виноват, я вас скомпрометировал». Потом он вспоминал, что она грустно рассмеялась: «Если так, вам следует по долгу чести жениться на мне. Нет-нет, Фредерик, я шучу. Я повела себя как девчонка или как глупая гусыня. В мои-то годы! Ну и мне поделом. Не обращайте внимания на болтовню. Поговорят и забудут. Но нам с вами не стоит больше видеться».

Через несколько дней он предложил Марцелии выйти за него замуж, и она согласилась.

Обязанным жениться на ней после того, как она осталась без жениха, Фредерик себя не считал, потому что едва ли признавал за собой вину в этом деле. Он решился на этот брак, трезво взвесив все его преимущества. Во Францию он уехать не мог, а за границей едва ли где-то нашел бы место лучше. Абердин ему нравился, перспектива прожить здесь оставшиеся годы не пугала, ссориться с «высшим светом» и церковью резонов не было. Как приверженца кальвинистской веры его приняли здесь радушно, но холостяки его возраста доверия обывателям обычно не внушают, о них с Марцелией давно уже шептались, и наветы Мюррея заставили абердинцев вспомнить поговорку о дыме без огня. А главное – баронесса фон Гарденберг была красива, умна и знатна. Фредерик знал, что она его любит, и чувствовал признательность. В конце концов он убедил себя, что семья у них получится не хуже, чем у многих других.

Свадьбу назначили на июнь. Обвенчаться кальвинист Фредерик и лютеранка Марцелия должны были в самой старой и красивой в Абердине церкви святого Николая. И тут судьба в очередной раз посмеялась над моим дядей. Через неделю после церковного оглашения произошло то, что давно должно было произойти. Из министерства внутренних дел Французской республики на имя Фредерика Декарта пришло письмо с официальными извинениями по поводу задержки возвращения гражданства, а также с просьбой приехать в любое удобное время в консульство Франции в Эдинбурге и получить французский паспорт. Путь на родину был открыт.

Одновременно с тем письмом пришло и другое – от Колетт Лефевр, в замужестве Менье-Сюлли. Первое письмо явилось во многом результатом ее хлопот. Она сделала для своего друга еще больше – организовала его возвращение в Коллеж де Франс. Ректор приглашал профессора Декарта на прежнее место и выражал заинтересованность во всех курсах, которые профессор желал бы прочесть. Только одно маленькое «но» – приступить к чтению основного курса необходимо было уже сейчас, весной, не дожидаясь нового учебного года…

До бракосочетания оставалось два месяца. Викарий обвенчал бы их хоть послезавтра. Тем более, никаких сложных приготовлений не требовалось: и жених, и невеста настаивали на самом простом обряде, обычной одежде и скромном обеде в ресторане привокзальной гостиницы, откуда они сразу должны были отбыть на континент. Но Фредерик не захотел переносить дату свадьбы, заявив, что это плохая примета. Марцелия осталась ждать его в Абердине, а профессор Декарт отправился в Париж.

Недели, полные будоражащей и деятельной суеты, пролетели как один миг. Вернувшийся после девятилетнего изгнания профессор Декарт не узнавал Парижа. Сначала, как он вспоминал, ему хотелось одного: все бросить и уехать обратно, в тихий шотландский город, в Королевский Колледж (так называлось главное здание Абердинского университета), где все так жалели, что он уезжает, и где ему присвоили звание почетного профессора. Потом – и очень быстро – он снова сроднился с Парижем. Предаваться воспоминаниям было некогда. Зачисление в штат профессуры Коллеж де Франс, прием у ректора, прием у министра, прием у Менье-Сюлли, чествования тут и там, музеи, театры, салоны, прогулки и пикники. Неизбежные хлопоты: квартирные маклеры, мебельщики, портные. Уезжая из Абердина, Фредерик пообещал Марцелии, что все подготовит для их будущей жизни, и слово свое держал, хотя чем дальше, тем меньше он представлял себя женатым человеком.

Фредерик побывал, конечно, и в Ла-Рошели. Никто там уже не помнил обид. Отец и тетя Лотта давно помирились. Общими силами двух семей они устроили брату встречу с количеством угощения и крепких напитков, достойным стола Гаргантюа. Тринадцатилетний Бертран смотрел на него как на героя. Мне было четыре года, и я смутно помню шум, смех, звон бокалов и веселые голоса, наполнившие наш обычно тихий дом.

Будущая женитьба моего дяди (на которого в этом смысле все давно махнули рукой) привела родных в состояние неописуемого возбуждения. Они не были приглашены в Абердин: предполагалось, что для них это событие будет отпраздновано еще раз во Франции. Понимая, что иначе нельзя, Фредерик привез фотографию своей невесты. Его наперебой поздравляли, желали счастья, шумно и простодушно восторгались красотой Марцелии. Молчали за столом только двое – Фредерик и моя мать.

Они не встречались, повторю, с того самого ноябрьского утра 1871-го. Вместо прежней Клеми Фредерик увидел сильную, крепкую женщину в расцвете лет, мать двоих детей, хозяйку большого дома, правящую в нем твердо и весело. Он не был разочарован, ничуть. Глядя, как она, смеясь, возится со мной, он вспомнил один из дней конца февраля, когда после госпиталя он провел два месяца в Ла-Рошели. Фредерик описал его в «Истории моих идей» как день, когда он пережил миг абсолютного счастья. Помните? «Весна в том году наступила рано. В прибранном на зиму саду пробивалась свежая трава. Клеманс, распевая, бегала по дому – то вытирала пыль, то гонялась с ложкой за своим первенцем Бертраном, то, переполненная радостью новой весны, принималась танцевать прямо на лестничной площадке. Моя мать, побежденная владычица, уже де-факто уступившая ей бразды правления, не выходила из комнаты – сидела у окна, посасывая леденец и перелистывая Псалтырь. Эти мизансцены были видны мне сквозь распахнутую дверь. Я стоял в саду посреди самой широкой дорожки и разрабатывал ногу, опершись на костыли. Помню холодный ветер с моря, ощущение торопливого, беспокойного тока крови и внезапную мысль, от которой мне сразу стало тепло: остаться! не возвращаться в Коллеж, снова стать учителем лицея, купить дом по соседству, жить здесь, на этой земле, под этим небом… Путь, о котором я никогда всерьез не думал, лежал передо мной, ясный и прямой».

Тогда он посчитал это минутной слабостью. И опять, через девять лет, мираж прошел так же внезапно, как и появился. Надо было возвращаться. Его ждали Коллеж де Франс и Марцелия. Но дождался только Коллеж.

Я не сомневаюсь, что если бы Фредерик не получил возможность так скоро вернуться во Францию, он женился бы на баронессе фон Гарденберг и даже скорее всего был счастлив. Рассуждая абстрактно, она стала бы для него подходящей женой. Настолько подходящей, что в таком совершенстве без изъяна чего-то недоставало. Фредерик не раз говорил, что Марцелия для него слишком хороша. Она же не решалась перевести этот эвфемизм на простой язык и услышать: «я тебя не люблю». Ну, и потом, надеюсь, я достаточно ясно дал понять, что мой дядя всегда был эгоистом. После возвращения в Париж, к тому образу жизни, который он вел в шестидесятые годы, профессор Декарт сразу вспомнил, что слишком долго жил один и не привык делить себя с кем бы то ни было, – а следовательно, на пороге пятидесятилетия не стоит и пытаться начинать. Сейчас у него было все, чем он дорожил – покой, свобода, честное имя, университетская кафедра. В каких-то четырехстах километрах от него жила Клеманс, о которой Фредерик помнил все эти годы. Во Франции, как бы ни чудовищно это звучало, Марцелия оказалась ему не нужна.

Он забыл дату свадьбы. Так он сам потом говорил. Я никогда не слышал, чтобы он жаловался на провалы в памяти, но, в сущности, после контузии подобное не исключено. С Марцелией он переписывался очень вяло, да и она была не та женщина, чтобы без конца надоедать Фредерику напоминаниями о свадьбе, на которую он решился, как она чувствовала, не без внутреннего сопротивления. Наверное, расскажи ей дядя честно о своих сомнениях, она вернула бы ему слово. Но такого поворота она не ожидала и, конечно, не заслуживала. Когда в день свадьбы жених так и не появился, Марцелия закрылась в доме, собрала вещи и вечером тайно и спешно покинула город в экипаже своей золовки, госпожи Эмерсон. Она переехала в Лондон. Там ее нашло запоздалое, полное раскаяния письмо Фредерика. Марцелия не ответила.

В августе она неожиданно появилась в Париже и пришла к нему: адрес был на конверте. Марцелия любила Фредерика и хотела увидеть его еще раз. Он был смущен, раздосадован: очевидно, что о своей несостоявшейся женитьбе и бывшей невесте уже не думал и даже не вспоминал. Чувствуя себя виноватым и боясь еще больше ее обидеть, он позволил ей остаться. Через две недели она вернулась назад, в Англию.

Позже выяснилось, что вернулась она уже не одна. В конце мая 1881 года у нее родился сын, которого она назвала Фредериком. Моему дяде Марцелия об этом не сообщила, так как еще до рождения Фредди она вышла замуж за Джорджа Мюррея. Вот при каких обстоятельствах профессор Декарт стал в сорок восемь лет отцом своего единственного сына, и поскольку он так и не женился, некоторые предельно целомудренные его биографы предпочитали вовсе замалчивать этот факт.

Мюрреи вырастили Фредди и еще почти сразу же после свадьбы удочерили маленькую девочку, Джоанну Палмер, дальнюю родственницу Джорджа, оставшуюся сиротой. Общих детей у них не было. Сразу после замужества Марцелия переехала в кирпичный домик в Кенсингтоне, который Мюррей купил для своей новообретенной семьи. В течение долгих лет профессор Декарт ничего о ней не слышал.

Фредерик Декарт читал лекции в Коллеж де Франс еще больше десяти лет. В 1882 году была переиздана его написанная в 60-е годы книга «Старый порядок и новое время». Когда-то либеральная общественность едва не подвергла его остракизму за то, что он посмел отрицать значение великого и кровавого переворота, сделавшего Францию совсем другой страной. Профессор Декарт доказывал, что «новый порядок» уже сложился в недрах старого и революция в чем-то действительно ускорила, но в чем-то затормозила на десятилетия переход к новым общественным институтам. Теперь вокруг этой книги снова поднялся шум. Идея эволюционного развития, непрерывности исторического процесса вошла в моду, была объявлена новым словом в науке. Когда открылось вакантное место во Французской Академии, профессор Декарт баллотировался туда и не прошел по причине нехватки всего одного голоса. В том же году он был награжден орденом Почетного легиона.

Но к концу 1880-х годов над его головой сгустились тучи. За книгу о Третьей Республике с провокационным названием «Республика реванша» он в одночасье лишился своей популярности. Реваншизм был почти официальным знаменем этого режима, и желание поквитаться с Германией за унизительное поражение во франко-прусской войне объединяло, кажется, всю тогдашнюю Францию. Пытаясь объяснить, куда могут завести эти настроения, Фредерик Декарт обрек себя на участь Дон-Кихота. В «Фигаро» на него появились карикатуры, студенты отказались посещать его лекции, и, хуже того, изустно и даже в прессе опять замелькали слова «прусский шпион». Известный шовинист Поль Дерулед, вождь «Лиги патриотов», объявил сбор подписей под петицией с требованием правительству «выгнать проклятых бошей из Коллеж де Франс». Разумеется, в списке «явных и тайных пруссаков» первым номером стояло имя «укрывшегося под благозвучным французским псевдонимом профессора Фридриха Картена».

Фредерик старался не обращать внимания на насмешки, клевету и даже явные угрозы «патриотов», но пришел миг, когда он понял – довольно, больше он не выдержит. Молодость была позади, здоровье, и прежде не очень крепкое, стало сдавать, а самое главное – он мог бы прожить оставшиеся годы с большей радостью и пользой, чем тратить силы на бесконечные бесплодные сражения с химерами. Он ушел из Коллежа, на этот раз окончательно, и уехал в родной город, где стал преподавателем французской истории в «своем» лицее адмирала Колиньи.

…Теперь пора мне вывести на сцену и рассказчика – себя самого. С этого момента я буду писать главным образом о том, что сам видел и слышал.

автор Ирина Шаманаева (Frederike)

авторский сайт