С НОВЫМ ГОДОМ!

Народ! Новый год уже практически на носу. Предлагаю преобразить наше виртуальное пространство: одеваемся нарядно — в новогодние аватары? Дарим подарки и поздравления? Веселимся?
И я конечно не Дед Мороз, но подарочки вам всем присмотрела. Настоящие причем, продающиеся в интернете.


Для структурных логиков

Как провести увлекательный вечер в компании друзей? Дать им возможность сыграть в веселую игру «Детектор лжи». «Детектор лжи» — возможность выяснить уровень честности Ваших близких и друзей. А карточки с каверзными вопросами, которые входят в комплект к настольной игре, только добавят пикантности и юмора в процесс игры.

Для деловых логиков.

Денежный станок. Уникальное средство переработки бумажных отходов в деньги! Вы делаете деньги на глазах изумленной публики. И помните: деньги идут к деньгам!

Сенсорикам белым

Этот прикольный подарок прекрасно подойдет для человека, который все время проводит за компьютером, но при этом еще не забыл о реальной жизни.
Прикольная компьютерная мышка «Sexy» выполнена в форме женского тела и выглядит очень необычно, но как-то знакомо на ощупь. Она станет прикольным развлечением для Ваших друзей и всегда найдет свое место на Вашем столе. Положите руку на женское тело, и пусть оно вам доставляет сразу два удовольствия.

Сенсорикам черным

«Ругающаяся груша» – это небольшая боксёрская груша на подставке. Крепится одно к другому пружиной. Можно не бояться активно использовать сей предмет по его прямому назначению. Неожиданностью является то, что в ответ на избиение боксёрский снаряд начинает грубо ругаться! В лексиконе говорящей груши только самые отборные ругательства, правда, на английском языке. Наверняка это ни для кого не будет проблемой, потому что все выражения очень хорошо нам известны из голливудских фильмов. Груша рвёт и мечет, но ничего не может сделать. Ощущение бесконтрольной власти пьянит, злость сменяется смехом, и напряжение уходит в неизвестном направлении.

Этикам черным

Говорящий фотоальбом – это оригинальный альбом для хранения фотографий со специальным встроенным чипом, позволяющим записывать и воспроизводить голосовые комментарии к фотографиям. Оригинальный подарок Говорящий фотоальбом рассчитан на фотографии размером 10 на 15 см. Наконец-то люди не только увидят фотки, но и услышат ваши звуковые смайлики.

Этикам белым

Всегда хотите быть вместе с любимым человеком? Варежка для двоих поможет Вам ни на секунду не разъединять рук и всегда чувствовать тепло руки любимого. Очень мягкая и теплая, варежка состоит из двух манжетиков и одной общей основы.

Порой так важно взяться за руки, ощутить поддержку, тепло, нежность, понимание. Но как часто зимой в мороз мы не можем себе этого позволить.
И как вариант для женатых. «Наручники любимым» скрепят вашу любовь с полной и несомненной очевидностью – для вас самих и для окружающих. Обратите внимание на то, какие это симпатичные наручники: нежная розовая пушистость окружает их браслеты, их прикосновения к запястьям ласковы и приятны как сама любовь.

Интуитам белым

Вы желаете прослыть оригинальным человеком, повернувшим время вспять? Нет проблем. Оригинальный подарок часы c обратным ходом стрелок помогут Вам в этом.

На первый взгляд данные часы ничем не отличаются от обычных, однако, если Вы приглядитесь повнимательнее, то заметите, что цифры на циферблате нанесены в обратном порядке, а стрелки движутся справа налево. Несмотря на свою необычность, «Античасы», показывают точное время.

Интуитам черным

Выбирая оригинальный подарок для Ваших друзей и деловых партнеров, подберите действительно запоминающийся предмет. В деловом и домашнем интерьере этот электромагнитный глобус поможет создать атмосферу исключительности и настоящего шика. Особенность глобуса – в возможности парить в воздухе под воздействием электромагнитного поля без всякой опоры. Вам больше не нужна точка опоры, чтобы перевернуть Землю!

ВСЕХ — С НОВЫМ ГОДОМ!

ПУСТЬ ОН БУДЕТ СЧАСТЛИВЕЕ ПРЕДЫДУЩЕГО!

обсудить на Социофоруме

До встречи в Новом Году!

Одна на двоих

Старый лес окружал замок, деревья с расщепленными стволами скручивались в полог, через который не проглядывало солнце и растения, лишенные тепла и света, росли хилыми и бледными под кронами… Маленькие животные прятались по норкам и дуплам, жили они тихо, чтобы не быть замеченными хищниками, вечно голодными и свирепо рыскающими в поисках и без того немногочисленной добычи.
В том замке жил печальный одинокий принц, он ходил из одной залы в другую и слушал эхо своих шагов, возвращающееся к нему от каменных холодных стен. И была у него многочисленная свита когда-то, которую он отправил по домам… Остался с ним один лишь старый дворецкий и пара незаметных служанок, которые старались не попадаться принцу на глаза, не потому что он был страшен в гневе (ах, как он мечтал даже о вспышках гнева, таких которые напоминали бы ему, что в нем остался ещё жизненный огонь), они не знали, какой он в гневе, они просто его таким никогда не видели. И в радости его давным-давно никто не замечал, и это его глубокая тоска, такая была липкая, что каждый, кто встречался с принцем взглядом, плакал без причины и долго болел, теряя все силы, отдавая их омуту черных его глаз.
Дела королевства он давно забросил, и не было ему интересно ничего. Только маленькое зеркальце, которое он держал у себя за пазухой, доставал, отвернувшись в угол, и тогда его лицо озаряла вспышка улыбки, искренней и бесконечно счастливой, бесконечно счастливой на доли секунды. И он тут же гас, становясь ещё мрачнее и несчастней.
Это зеркало принадлежало его возлюбленной, которая однажды утром исчезла, её все искали. В лесу и у озера и в самых дальних уголках королевства. И принц сам её искал, вглядываясь в лицо каждой прелестной девушки его королевства и каждой дряхлой старухи, и каждой женщины, так он боялся пропустить свою любимую и в ком-то не узнать.
Поиски не увенчались успехом.
Но принц ждал, ждал и потерял все, кроме горькой надежды, которая его мучила, никак не желая отступать, и он держался за неё, это все, что осталось у него в жизни, надежда, которая связывала его с любимой. Он не верил, что больше никогда не почувствует, как она дрожит от волнения в его объятиях, как легко касается его волос своей холодной и при этом очень нежной рукой и как тонет в его взгляде и он в её…
Однажды принц понял, что искал не везде, где мог, он страшно себя корил за то, что забыл о том мире, куда уходят после смерти, забыл, что если нет его любимой тут, то она может быть там и ждет его. Его охватило такое сильное волнение, он будто очнулся от жуткого кошмара, он только и мечтал поскорее встретить снова её… Он все это время совсем не спал, и от прилива внезапной радости от приближающейся встречи, принц, только прислонившись к подушке, чтобы помечтать о встрече, мгновенно уснул глубоким и таким сладким сном. Во сне к нему пришел ангел.
-Что же ты? Я тебя так долго ждал! Мне так много тебе нужно рассказать! А ты за своей тоской и горечью не видел ничего! – кинулся к нему ангел, ругая и обнимая, как старого лучшего друга, которого не видел вечность.
Принц молчал, к горлу подступил комок и перехватило дыхание, он боялся спугнуть видение… Ангел был в простой деревенской одежде и совсем без крыльев, а нимб над головой светил…
— Твоя любимая ждет тебя, но совсем не там, где ты думаешь, ей там рано ещё появляться и без тебя она туда не уйдет и ты без неё тоже. Ведь у вас на двоих одна душа. Её украли кочевники, я тебе расскажу, как её найти. Все это время она чувствовала твою боль, а ты её. Еще немного и вы просто бы не выдержали и умерли от тоски, она там, а ты тут.
Принц освободил свою половинку. Они прожили очень долгую и счастливую жизнь. Они помнили, что у них на двоих одна душа, которая наполняется счастьем только когда они вместе, и разрывается от разлуки пополам.

автор Эвелина

Случай под номером 3-а

Я, таки, прошел перевал Западный Аксаут насквозь, со спуском через ледник. И случилось это годом позже, после сборов на Аксауте.
Был конец июня. По горным меркам — еще почти зима. Или ранняя весна.
Ледник был завален снегом, и то, что летом представляло основную сложность, прошли.
Дальше было проще — нашли более-менее пологий спуск, навесили веревку, и вся группа спустилась.
Остался я один.
Городить всякие системы со сдергиванием веревки мне было в лом. Я веревку просто сбросил вниз и передал, что попробую спуститься чуть левее. Пока спускал всех, я присмотрел вроде-бы, достаточно простой проход, где можно было спуститься без страховки.
Одел рюкзак, и побежал.
Снег под ногами издал характерный звук «уффф»… и я понял, что лечу вниз головой. Что-то рвануло меня за ногу, и я остановился.
Диспозиция была такова.
Я лежал вниз головой по склону. Впереди меня лежал рюкзак, который перелетел через голову.
И лежал он на краю обрыва скал, высотой, этак, метров в 50-70 (для желающих считать высоту в этажах — делите на 3).
И, что самое противное, рюкзак пытался упасть с обрыва. Вместе со мной.
Ледоруб (что значит, автоматическая отработка движений!), как и положено, находился на уровне груди. Только зацепиться им было не за что. Зализанные скалы.
Не буду описывать, как я вставал, пытаясь не свалиться с обрыва, и не свалиться в трещину, которая и произнесла это знаменитое «уффф».
Когда я поднялся, то по снежному склону, ведущему к следующему выступу скал, двигался человек.
Темная куртка и темные брюки были только у одного в нашей группе — у Виталика.
Он дошел до соседнего выступа скал, остановился, как-бы собираясь обернуться, но снова пошел и скрылся за скалами.
Я несколько раз позвал, но он не появился.
Мне и в голову не пришло, зачем он здесь. Он час назад спустился первым по веревке. Мало-ли… Решил разведать более простой спуск.
Я пошел по его следам.
Следы были от «кошек».
Я дошел до следующего выступа скал, затем до следующего…
Виталик то показывался, то вновь исчезал за скалами.
В конце — концов, открылся простой «лыжный» спуск вниз.
Я снял кошки и «глиссером» спустился на ногах.
На пологом участке снежника, за одним из выступов скал, сидела вся группа.
— Виталик, ты чего меня не подождал?
Виталик недоуменно смотрел на меня.
— Ггггде?
— Ты, ведь, наверх бегал. Я тебя звал, звал…
Снова недоуменное переглядывание.
— Я тут уже час сижу. И никуда не уходил. Вон, все подтвердят.

автор Mist

День энергетика!

Сегодня праздник проводов,
Столбов, и фонарей,
И освещенных городов,
И теплых батарей,
Электробритв, и утюгов,
Подстанций и сетей,

Залитых светом площадей
В торжественный момент.
А в общем — праздник у людей,
Дарующих нам свет.

День энергетика

Отмечается в день открытия в 1920 г. VIII Всероссийского съезда Советов, утвердившего Государственный план электрификации России (ГОЭЛРО)

ГОЭЛРО? (сокр. от Государственная комиссия по электрификации России) — орган, созданный для разработки проекта электрификации России после революции 1917 г. Аббревиатура часто расшифровывается также, как Государственный план электрификации России, то есть продукт комиссии ГОЭЛРО, ставший первым перспективным планом развития экономики, принятым и реализованным в России после революции.

По некоторым источникам, подготовка проекта масштабной электрификации России велась ещё до революции, одним из её идеологов был профессор Вернадский, однако до Великой Октябрьской социалистической революции в России не было интереса к этому проекту. В годы гражданской войны и интервенции правительство под руководством Ленина начало разработку перспективного плана электрификации страны, для чего, в частности, и была создана Комиссия по разработке плана электрификации под руководством Кржижановского. К работе комиссии было привлечено около 200 учёных и инженеров. В декабре 1920 г. выработанный комиссией план был одобрен VIII Всероссийским съездом Советов, через год его утвердил IX Всероссийский съезд Советов.

План ГОЭЛРО, рассчитанный на 10-15 лет, предусматривал строительство 30 районных электрических станций (20 ТЭС и 10 ГЭС) общей мощностью 1,75 млн. квт. В числе прочих намечалось построить Штеровскую, Каширскую, Горьковскую, Шатурскую и Челябинскую районные тепловые электростанции, а также ГЭС — Нижегородскую, Волховскую ( 1926 ), Днепровскую, две станции на реке Свирь и др. В рамках проекта было проведено экономическое районирование, выделен транспортно-энергетический каркас территории страны. Проект охватывал восемь основных экономических районов (Северный, Центрально-промышленный, Южный, Приволжский, Уральский, Западно-Сибирский, Кавказский и Туркестанский). Параллельно велось развитие транспортной системы страны (магистрализация старых и строительство новых железнодорожных линий, сооружение Волго-Донского канала). Проект ГОЭЛРО положил основу индустриализации в России. План в основном был выполнен к 1931.

источник

Странный век Федерика Декарта. Часть IV

часть III

– Ты хорошо подумал, Мишель? – такой вопрос задала мне жена вчера вечером. Я сразу понял, что пока я дремал после обеда, она прочитала бумаги, оставленные на столе. Секрета я из своей работы не делал и, конечно, собирался показать ей законченные воспоминания. Но не теперь, меньше чем на полдороге. Пока я сам не уверен, что получается хорошо. Что получается хоть что-то… Мне неловко выносить свои корявые, в сучках и зазубринах, грубо и неловко пригнанные друг к другу слова на чей-то суд. Даже если это суд близкого и любящего человека, и у меня есть все основания рассчитывать на оправдание.

Я постарался скрыть досаду. Что сделано, то сделано, назад не вернешь.

– Конечно, – ответил я. – Если уж писать, то всю известную мне правду. Полуправды в биографии дяди Фредерика и без меня достаточно.

– А если это прочтут наши дети? – возразила Мари-Луиза.

– Но, дорогая, – развел руками я, – наши дети давно уже выросли. Если они до сих пор не поняли, что их родная бабушка и их двоюродный дед такие же люди из плоти и крови, как и все остальные, то мы с тобой сами в этом виноваты. Давай будем верить в лучшее.

И как это мы ценим ум, доброту и благородство в совершенно посторонних людях, но собственным детям так часто в них отказываем? Почему сосед не осудит, а они осудят? Почему незнакомый студент исторического факультета Сорбонны поймет, а они не поймут? Когда моему другу Антуану не дает покоя подозрение, что дочь и внуки с нетерпением ждут его смерти, чтобы получить наследство и расплатиться за кредиты (абсолютно беспочвенное подозрение, кстати, – Нелли работает в банке и хорошо зарабатывает), я говорю ему: «Как бы ты назвал чужого, незнакомого человека, если бы узнал, что он с нетерпением ждет смерти отца?» – «Свиньей, разумеется, – отвечает Антуан, – но таких людей я, к счастью, знаю немного». «И ты способен с такой легкостью причислить к этому гадкому меньшинству собственную дочь?..» Лично я считаю своих детей хорошими людьми и надеюсь, что здесь и сейчас, как и прежде во многих других вещах, они поймут меня правильно…

Но вам интересны не мои старческие разглагольствования, а воспоминания. Возвращаюсь к профессору Декарту, высланному из Франции по приговору суда за доказанное обвинение в шпионаже.

В Страсбурге он остановился ненадолго – перевести дух, привыкнуть к своему новому положению, обдумать, что делать дальше и как жить. Он хотел затем поехать в Гейдельберг. Но тут пришло приглашение из Мюнхенского университета – прочитать курс всемирной истории.

Там некоторое время спустя на официальном обеде профессор Декарт оказался за столом рядом с женой попечителя, банкира Риккарди, итальянца по происхождению. Ее звали Бьянкой. Это была роковая встреча, из тех, что бывают не у каждого человека, а если и выпадают, то не чаще раза за всю жизнь. Фредерику было уже почти сорок, но он до сих пор не знал, что такое страсть. Клеми, разумеется, в счет не шла. В юности он был настроен слишком романтически, а в зрелые годы к присутствию женщин относился примерно так же, как к обладанию предметами роскоши: оно его чаще обременяло, чем радовало, и хотя порой украшало серые будни, было все же тем, без чего можно обойтись. С Бьянкой это была именно сокрушительная страсть, которая чуть его не погубила.

Бьянка Риккарди захотела в тот день испытать свои чары на госте из Франции, и это ей удалось. Рассказ моей матери позволяет представить, в каком смятенном состоянии находился Фредерик. Меньшая толика итальянского темперамента на него едва ли бы подействовала. Но Бьянка обрушилась, как торнадо. Мой дядя, со всей своей религиозностью и суровой дисциплиной души и тела, уже на следующий день пришел туда, куда она его позвала. А позвала она его в комнату под крышей какого-то пансиона на окраине города.

Так началось это безумие. Бьянка не была ни доброй, ни умной женщиной, она даже оказалась не в его вкусе – ему не нравился южный тип. Меньше всего он хотел оскорблять ее мужа, ставить под удар собственную репутацию… Но скоро ему стало безразлично. Какое-то время Фредерик еще пытался хотя бы предотвратить скандал и оберегал тайну своих встреч с Бьянкой. Он попросил об отставке из университета под предлогом плохого здоровья – ему была невыносима мысль, что господин Риккарди скоро предложит ему это сам. Фредерик стал преподавать историю в гимназии. Другие профессора недоумевали. Кое-кто, встречая его на улице, тонко намекал, что госпожа Риккарди таких жертв не стоит и что муж все знает, но молчит, потому что сам давно хочет избавиться от распутной жены. У Бьянки же было семь пятниц на неделе. То она приходила к Фредерику с чемоданом своих вещей и оставалась ночевать, а потом все равно уходила, то являлась к нему в гимназию и держала себя с ним как законная жена, то посреди улицы принималась осыпать его упреками за то, что он посягнул на честь замужней женщины, то пугала бракоразводным процессом, то прощалась с ним «навсегда» и демонстрировала более молодых и щедрых любовников.

Кошмар затянулся на месяцы. Трудно понять, почему Фредерик это терпел. Подобные драмы были не в его характере, связь с замужней женщиной претила его принципам, ее истерики и скандалы выматывали ему нервы. Но и без Бьянки он не мог жить. Не буду объяснять, профессор, как это бывает, – бывает, уж поверьте старому человеку.

В конце концов господин Риккарди затеял процесс, но родственники Бьянки, обедневшие пьемонтские дворяне, вовсе не хотели, чтобы она оставила мужа-банкира и ушла к нищему преподавателю гимназии. Они сумели устроить примирение супругов. Бьянка быстро смекнула, что ей, как виновной стороне, в случае развода не достанется от мужа ни пфеннига, а она привыкла обедать в лучших ресторанах и заказывать платья у лучших портных. С бесцеремонностью южанки она заявила Фредерику, что не останется с ним, потому что он не сможет содержать ее так, как это делал муж. Содрогаясь от отвращения к ней и к себе самому, он сказал: «Будь счастлива. Живи как хочешь. Но ко мне больше не приходи».

Она пришла через месяц, когда он уже почти совладал с собой, напряг волю (которой ему было не занимать) и ушел в работу над автобиографической книгой, получившей потом название «История моих идей». Бьянка явилась к нему со всеми своими платьями, шляпами и драгоценностями, и все началось сначала. Наконец, рискуя рассудком, Фредерик ушел от нее сам. Помимо прочего, им в последние недели настойчиво интересовалась мюнхенская полиция. Он тайно бежал из города, бросив на вокзале в почтовый ящик прошение об увольнении из гимназии. Ближайший поезд направлялся в Женеву. Да хотя бы и в Стамбул – моему дяде было уже все равно.

До Женевы Фредерик не доехал. В поезде у него началась та же болезнь, от которой он едва не умер в совсем юном возрасте, когда лишился отца и сестры. В маленькой горной деревушке его, потерявшего сознание, сняли с поезда и поместили в станционную больницу.

Фредерик выздоровел, но от пережитого нервного потрясения стал заикаться. Сбережения, и без того скромные, растаяли еще при Бьянке, а заработать на жизнь преподаванием он теперь не мог. Да и не только по этой причине – он был опустошен, раздавлен, любое умственное усилие вызывало у него новый приступ лихорадки. Из-за покалеченной ноги исключалась и физическая работа. Для начала он стал сторожем деревенской церкви и по совместительству смотрителем кладбища. Платили очень мало, но этого вполне хватало на комнату в пристрое церковного дома, простой обед и стаканчик вина. Потом он написал для газеты кантона маленькую заметку о каком-то местном празднике. Материал понравился, ему заказали еще один, а там и целую серию статей. Затем он переехал в Женеву и стал в этой газете постоянным сотрудником. После научной работы журналистика недолго оставалась для него непривычным ремеслом: эрудиция профессора Коллеж де Франс позволяла ему браться буквально за любые темы. Лишенный возможности говорить публично, он с успехом отточил стиль своего письма. Фредерик задержался в Швейцарии почти на два, по его собственному признанию, совершенно счастливых года.

Постепенно прошло его заикание, и профессор Декарт воскрес, чтобы снова следовать своей судьбе. Ему опять захотелось подняться на университетскую кафедру, заняться крупномасштабными исследованиями, увидеть страны, в которых он еще не был… С сожалением – немного ему выпадало в жизни таких приятных и спокойных лет, – Фредерик уволился из газеты и уехал через Германию и Бельгию в Англию. Он все еще был известен в научных кругах и мог рассчитывать на место если не сразу в университете, то по крайней мере в хорошем колледже. Так и вышло: он получил предложения из трех вполне подходящих мест и выбрал лондонский колледж святого Иоанна.

Прошло еще пять лет. Они казались тоже не самыми плохими, даже отмеченными успехом, пусть не таким громким, как раньше. Но душевное спокойствие покинуло Фредерика, видимо, навсегда.

Жить с клеймом шпиона, хотя в кругах, в которых он вращался, мало кто придавал этому значение, становилось все трудней. У него не складывались отношения с коллегами, он постоянно ощущал какую-то свою неполноценность на фоне этих благополучных, безупречных и благодушных людей. В те годы сорокатрехлетний профессор Декарт решил наконец жениться и сделал предложение сестре своего сослуживца, сорокалетней мисс Ригли, симпатичной и умной женщине. Однако та очень мягко ему отказала, объяснив, что, во-первых, ее семья не одобрит, если она выйдет за человека, осужденного за серьезное преступление, а во-вторых, если уж она до сих пор не была замужем, то теперь имеет смысл сделать это только по любви, – а любви-то как раз ни со своей, ни с его стороны в этом брачном предприятии она не видит… Фредерик не мог не согласиться с доводами этой достойной леди и расстался с ней, сохранив до конца жизни уважение не только к мисс Ригли, но и ко всем англичанкам вообще.

Неудачи преследовали его не только в личной жизни. Он остался недоволен своим написанным в Англии «Очерком истории парламентских учреждений Европы», хотя пресса эту книгу хвалила: Фредерик считал, что у него получилось не исследование, а бойкий и неглубокий памфлет, и каждая новая рецензия приводила его в состояние все растущего раздражения. Сырой лондонский климат оказался вреден для его здоровья: каждую зиму Фредерика теперь мучил затяжной плеврит. Профессор стал очень мнителен и совершенно уверился, что не только никогда больше не увидит Францию (хотя с избранием президентом радикального республиканца Греви появилась надежда на пересмотр его дела и полную реабилитацию), но и что он наверняка умрет, как его отец, в сорок восемь лет. Вдобавок мой дядя начал пить. Пока недостаточно, чтобы приобрести дурную славу, но все-таки гораздо больше, чем мог себе позволить человек его профессии.

Некоторое утешение, как раньше, приносила упорная работа. И еще Фредерик иногда писал моей матери. Конечно, не ей одной, отцу тоже, но это всегда было отдельное письмо, а не постскриптум со словами «сердечный привет Клеманс». Там не было ничего такого, что она не могла бы показать мужу, и все-таки… Они полны сухой и горькой нежности, эти письма. Даже в обращении стоит неизменное «Милая Клеми». Беспокойство об ее здоровье (после рождения Бертрана мать долго болела и лечилась то в клинике, то на водах), воспоминания о былых днях в Ла-Рошели, расспросы обо всех общих знакомых, мысли о книгах, музыке… О себе минимум откровенности: служу, пишу, преподаю… Фредерик больше не надеялся увидеть Клеманс, и только поэтому вообще решился ей писать: он думал, что разлука его чуть-чуть оправдывает. За девять лет своего изгнания он не видел ее ни разу. Мой отец приезжал к нему и в Швейцарию, и в Англию, но мать оставалась дома. Письма Фредерика мать хранила в шкатулке вместе с самыми важными для нее документами: свидетельствами о рождении и крещении Бертрана и моим.

Я сказал: «и моим». Да, через два года после переезда Фредерика в Англию, в 1876-м, родился я – его третий племянник. (Именно в этом году Фредерик Декарт сделал предложение мисс Ригли, – я не могу не предположить, что очевидное доказательство семейного счастья Клеми повлияло и на его попытку устроить наконец собственную жизнь.) Немного раньше тетя Лотта, вышедшая замуж за Эрцога, родила дочь Флоранс. Кстати, Лотта написала Фредерику покаянное письмо, и он ее простил. Отец был неприятно удивлен – он-то непримиримо бойкотировал сестру и зятя. Фредерик на это заметил, что обидела Шарлотта в свое время его, а не Макса, и потому ему, а не Максу, решать, мириться с ней или нет. Отец и его старший брат поссорились и не общались до самого дядиного возвращения. Переписке с матерью тоже волей-неволей пришлось оборваться.

В 1879 году дело Фредерика Декарта было наконец пересмотрено и суд его оправдал. Дядя тотчас отправил запрос, как и когда он может получить французское гражданство. Ответа не последовало – ни на первое письмо, ни на второе, ни на третье. Хоть меньше всего Фредерику хотелось пробыть лишний месяц в Англии, он решил не возвращаться на родину до тех пор, пока его не восстановят во всех правах. Ожидание, однако, тянулось так долго, что он едва не переменил свое решение. Но уже осенью того же 1879-го у него появилась возможность уехать из опостылевшего Лондона ради интересного и достойного дела. Фредерика Декарта пригласили стать профессором всеобщей истории в Абердинском университете в Шотландии.

Там сначала как будто опять вернулось счастливое время. Кругом были горы, лес и море – то, что он любил. Только сейчас сбылась наконец его мечта об университетской кафедре, из-за которой он уехал несколько лет назад из Женевы. Талант историка, переживший годы неудач, расцвел в атмосфере признания. На лекции профессора Декарта студенты приезжали даже из Эдинбурга и Глазго. Мой дядя уже подумывал остаться в Шотландии навсегда.

Там, в Абердине, он познакомился с баронессой фон Гарденберг.

Она была родом из Бреслау, дочь известного архитектора Клауса Эйнемана и польской дворянки из рода Потоцких, тридцатипятилетняя бездетная вдова барона фон Гарденберга, убитого на войне. В Абердин она приехала по приглашению золовки, которая была замужем за профессором университета Джоном Эмерсоном. На одном из званых вечеров у Эмерсонов мой дядя ее и встретил.

Без преувеличений, Марцелия Эйнеман фон Гарденберг была красавица: высокая, хрупкая, с античным профилем, копной каштановых волос и широко расставленными темно-зелеными глазами. (Когда я впервые увидел ее, через тринадцать лет после их встречи, она и тогда была еще очень хороша собой.) Она вдовела уже очень давно. Предложений руки и сердца она получала столько и от таких мужчин, что уже не раз могла бы создать себе прочное положение в свете. Марцелия фон Гарденберг выбрала обозревателя «Таймс» Джорджа Мюррея. Он сам был шотландец из Абердина, но работал в Лондоне и с невестой виделся очень редко. Их свадьба была назначена на май 1880-го.

Если и вы, профессор, вслед за многими биографами Фредерика Декарта представляете Марцелию красивой и безвольной куклой, то это не так. Я знал ее и говорю вам это с полным правом. Она была женщиной незаурядного ума и вкуса, талантливой переводчицей (между прочим, ей принадлежат по сей день лучшие переводы на немецкий язык романов Шарлотты и Эмилии Бронте – известно вам это?). Проговорив с ней целый час в гостиной Эмерсонов, профессор Декарт был удивлен меткими и глубокими суждениями Марцелии о современной литературе: очевидно, она хорошо знала то, о чем говорила, а он уважал людей, которые действительно в чем-то разбираются.

Фредерик недолго считал ее просто светской знакомой. Она не могла претендовать, конечно, на то место в его сердце, которое было раз и навсегда отдано Клеми: в ней не было ни ее спокойствия, ни ее мягкости. Марцелия казалась чуть слишком экзальтированной, нервной, даже немного высокомерной – как говорят немцы, arrogant. Однако в ее присутствии Фредерик испытывал волнение, и это было волнение не только естественного физического свойства, вызванное ее красотой. Что же еще это было? Видимо, я снова не смогу обойтись без маленького пояснения.

Мой дядя никогда в жизни не изображал аристократа, хотя некоторое право на то имел: его бабушка по отцу звалась в девичестве фрейлейн Сарториус фон Вальтерсхаузен, а прадед был владельцем замка. Я узнал об этом не от дяди, а от отца, который очень любил козырять нашей былой знатностью и однажды под предлогом деловой поездки в Саксонию (откуда родом была бабушка) сделал изрядный крюк, чтобы поглядеть на этот «замок», давно перешедший в чужие руки. Он увидел обычную ферму, кривобокий приземистый дом, сложенный из известняка, недалеко от которого паслись свиньи, а у крыльца плел корзины какой-то древний старик. После этого отец почел за лучшее реже вспоминать о Сарториусах. Фредерику тщеславие такого рода было и вовсе непонятно: этот вечный труженик любил с гордостью повторять, что от предков не унаследовал ничего, кроме половины обветшалого дома на улице Лагранж. Но – вот ведь странность – Марцелией он увлекся не в последнюю очередь из-за ее громкого имени.

Я все-таки не знаю, как объяснить… Фредерик почти не разбирался в живописи, однако любил смотреть на нарядные полотна семнадцатого века в тяжелых раззолоченных рамах. В аристократии он тоже мало что понимал, да и нечасто в своей жизни ее встречал. Однако перед женщинами со светскими манерами, умеющими носить меха и бриллианты, способными непринужденно поддержать беседу на любую тему, он испытывал чистое восхищение. Примерно как если бы они были экспонатами в музее. Маскируя шуткой свою робость, которую он всегда испытывал в обществе красивых женщин, Фредерик звал Марцелию «Леди Перфект».

Они снова встретились на следующем эмерсоновском четверге, потом еще на одном, потом Фредерик согласился прийти в какой-то малознакомый салон послушать чтение стихов прогремевшего в том сезоне поэта, потому что там обещала быть и Марцелия. Воспользовавшись поводом – гастролями знаменитой венской драматической труппы – Фредерик пригласил Марцелию в театр. Как-никак немецкий язык был родным для них обоих. В тот вечер, когда он проводил ее до дома, она предложила зайти к ней что-нибудь выпить и еще поболтать: «Не знаю, как вы, мсье Декарт, а я, наверное, вовсе не усну: у меня перед глазами стоит это страшное, вдохновенное лицо Марии Стюарт». Она негромко повторила начало ее последнего монолога. Фредерик продолжил цитату – и оборвал на полуслове. Профессора Декарта и баронессу фон Гарденберг толкнуло друг к другу все вместе: недоговоренная немецкая фраза, странный шум в ушах после спектакля, лунный свет, равнодушно льющийся на зеленые крыши Абердина, томление и грусть этого осеннего вечера, в котором вдруг воплотилась вся мука их прошлых долгих, одиноких лет.

Вот так, меньше чем через месяц после знакомства, они стали близки. Любви со стороны Фредерика здесь не было никакой: хоть умом и глазами, если можно так выразиться, Марцелия ему нравилась, она почти не трогала его сердце. Для профессора Декарта, которому шел сорок восьмой год и который отнюдь не избавился от своей idеe fixe о смерти, что якобы ждет его по достижении отцовского возраста, было поздно начинать жить сначала. Марцелия спасала от одиночества, когда оно становилось совсем уж невмоготу, вот и все. Мораль его тоже деформировалась со времен Мюнхена. Марцелия была чужой невестой, но Фредерик беспокоился об этом куда меньше, чем когда-то о Бьянке, которая была чужой женой.

А вот Марцелия полюбила Фредерика со всей искренностью и силой чувств, с бескорыстием, достойным юной девушки. Она была благородна. Не желая ставить своего жениха Джорджа Мюррея в унизительное положение «запасного», она очень скоро отправила ему письмо, в котором просила расторгнуть помолвку. Тот приехал в Абердин взбешенный и отомстил: предал гласности факт высылки нашего героя из Франции за шпионаж и каким-то образом раскопал историю его романа с женой банкира Риккарди.

Марцелия не находила себе места от стыда: профессор Декарт, которого знал и уважал весь Абердин, из-за нее стал объектом грязных пересудов. Он едва сдерживал досаду: «Не вините себя. По крайней мере половина из сказанного – правда. Скорее это я виноват, я вас скомпрометировал». Потом он вспоминал, что она грустно рассмеялась: «Если так, вам следует по долгу чести жениться на мне. Нет-нет, Фредерик, я шучу. Я повела себя как девчонка или как глупая гусыня. В мои-то годы! Ну и мне поделом. Не обращайте внимания на болтовню. Поговорят и забудут. Но нам с вами не стоит больше видеться».

Через несколько дней он предложил Марцелии выйти за него замуж, и она согласилась.

Обязанным жениться на ней после того, как она осталась без жениха, Фредерик себя не считал, потому что едва ли признавал за собой вину в этом деле. Он решился на этот брак, трезво взвесив все его преимущества. Во Францию он уехать не мог, а за границей едва ли где-то нашел бы место лучше. Абердин ему нравился, перспектива прожить здесь оставшиеся годы не пугала, ссориться с «высшим светом» и церковью резонов не было. Как приверженца кальвинистской веры его приняли здесь радушно, но холостяки его возраста доверия обывателям обычно не внушают, о них с Марцелией давно уже шептались, и наветы Мюррея заставили абердинцев вспомнить поговорку о дыме без огня. А главное – баронесса фон Гарденберг была красива, умна и знатна. Фредерик знал, что она его любит, и чувствовал признательность. В конце концов он убедил себя, что семья у них получится не хуже, чем у многих других.

Свадьбу назначили на июнь. Обвенчаться кальвинист Фредерик и лютеранка Марцелия должны были в самой старой и красивой в Абердине церкви святого Николая. И тут судьба в очередной раз посмеялась над моим дядей. Через неделю после церковного оглашения произошло то, что давно должно было произойти. Из министерства внутренних дел Французской республики на имя Фредерика Декарта пришло письмо с официальными извинениями по поводу задержки возвращения гражданства, а также с просьбой приехать в любое удобное время в консульство Франции в Эдинбурге и получить французский паспорт. Путь на родину был открыт.

Одновременно с тем письмом пришло и другое – от Колетт Лефевр, в замужестве Менье-Сюлли. Первое письмо явилось во многом результатом ее хлопот. Она сделала для своего друга еще больше – организовала его возвращение в Коллеж де Франс. Ректор приглашал профессора Декарта на прежнее место и выражал заинтересованность во всех курсах, которые профессор желал бы прочесть. Только одно маленькое «но» – приступить к чтению основного курса необходимо было уже сейчас, весной, не дожидаясь нового учебного года…

До бракосочетания оставалось два месяца. Викарий обвенчал бы их хоть послезавтра. Тем более, никаких сложных приготовлений не требовалось: и жених, и невеста настаивали на самом простом обряде, обычной одежде и скромном обеде в ресторане привокзальной гостиницы, откуда они сразу должны были отбыть на континент. Но Фредерик не захотел переносить дату свадьбы, заявив, что это плохая примета. Марцелия осталась ждать его в Абердине, а профессор Декарт отправился в Париж.

Недели, полные будоражащей и деятельной суеты, пролетели как один миг. Вернувшийся после девятилетнего изгнания профессор Декарт не узнавал Парижа. Сначала, как он вспоминал, ему хотелось одного: все бросить и уехать обратно, в тихий шотландский город, в Королевский Колледж (так называлось главное здание Абердинского университета), где все так жалели, что он уезжает, и где ему присвоили звание почетного профессора. Потом – и очень быстро – он снова сроднился с Парижем. Предаваться воспоминаниям было некогда. Зачисление в штат профессуры Коллеж де Франс, прием у ректора, прием у министра, прием у Менье-Сюлли, чествования тут и там, музеи, театры, салоны, прогулки и пикники. Неизбежные хлопоты: квартирные маклеры, мебельщики, портные. Уезжая из Абердина, Фредерик пообещал Марцелии, что все подготовит для их будущей жизни, и слово свое держал, хотя чем дальше, тем меньше он представлял себя женатым человеком.

Фредерик побывал, конечно, и в Ла-Рошели. Никто там уже не помнил обид. Отец и тетя Лотта давно помирились. Общими силами двух семей они устроили брату встречу с количеством угощения и крепких напитков, достойным стола Гаргантюа. Тринадцатилетний Бертран смотрел на него как на героя. Мне было четыре года, и я смутно помню шум, смех, звон бокалов и веселые голоса, наполнившие наш обычно тихий дом.

Будущая женитьба моего дяди (на которого в этом смысле все давно махнули рукой) привела родных в состояние неописуемого возбуждения. Они не были приглашены в Абердин: предполагалось, что для них это событие будет отпраздновано еще раз во Франции. Понимая, что иначе нельзя, Фредерик привез фотографию своей невесты. Его наперебой поздравляли, желали счастья, шумно и простодушно восторгались красотой Марцелии. Молчали за столом только двое – Фредерик и моя мать.

Они не встречались, повторю, с того самого ноябрьского утра 1871-го. Вместо прежней Клеми Фредерик увидел сильную, крепкую женщину в расцвете лет, мать двоих детей, хозяйку большого дома, правящую в нем твердо и весело. Он не был разочарован, ничуть. Глядя, как она, смеясь, возится со мной, он вспомнил один из дней конца февраля, когда после госпиталя он провел два месяца в Ла-Рошели. Фредерик описал его в «Истории моих идей» как день, когда он пережил миг абсолютного счастья. Помните? «Весна в том году наступила рано. В прибранном на зиму саду пробивалась свежая трава. Клеманс, распевая, бегала по дому – то вытирала пыль, то гонялась с ложкой за своим первенцем Бертраном, то, переполненная радостью новой весны, принималась танцевать прямо на лестничной площадке. Моя мать, побежденная владычица, уже де-факто уступившая ей бразды правления, не выходила из комнаты – сидела у окна, посасывая леденец и перелистывая Псалтырь. Эти мизансцены были видны мне сквозь распахнутую дверь. Я стоял в саду посреди самой широкой дорожки и разрабатывал ногу, опершись на костыли. Помню холодный ветер с моря, ощущение торопливого, беспокойного тока крови и внезапную мысль, от которой мне сразу стало тепло: остаться! не возвращаться в Коллеж, снова стать учителем лицея, купить дом по соседству, жить здесь, на этой земле, под этим небом… Путь, о котором я никогда всерьез не думал, лежал передо мной, ясный и прямой».

Тогда он посчитал это минутной слабостью. И опять, через девять лет, мираж прошел так же внезапно, как и появился. Надо было возвращаться. Его ждали Коллеж де Франс и Марцелия. Но дождался только Коллеж.

Я не сомневаюсь, что если бы Фредерик не получил возможность так скоро вернуться во Францию, он женился бы на баронессе фон Гарденберг и даже скорее всего был счастлив. Рассуждая абстрактно, она стала бы для него подходящей женой. Настолько подходящей, что в таком совершенстве без изъяна чего-то недоставало. Фредерик не раз говорил, что Марцелия для него слишком хороша. Она же не решалась перевести этот эвфемизм на простой язык и услышать: «я тебя не люблю». Ну, и потом, надеюсь, я достаточно ясно дал понять, что мой дядя всегда был эгоистом. После возвращения в Париж, к тому образу жизни, который он вел в шестидесятые годы, профессор Декарт сразу вспомнил, что слишком долго жил один и не привык делить себя с кем бы то ни было, – а следовательно, на пороге пятидесятилетия не стоит и пытаться начинать. Сейчас у него было все, чем он дорожил – покой, свобода, честное имя, университетская кафедра. В каких-то четырехстах километрах от него жила Клеманс, о которой Фредерик помнил все эти годы. Во Франции, как бы ни чудовищно это звучало, Марцелия оказалась ему не нужна.

Он забыл дату свадьбы. Так он сам потом говорил. Я никогда не слышал, чтобы он жаловался на провалы в памяти, но, в сущности, после контузии подобное не исключено. С Марцелией он переписывался очень вяло, да и она была не та женщина, чтобы без конца надоедать Фредерику напоминаниями о свадьбе, на которую он решился, как она чувствовала, не без внутреннего сопротивления. Наверное, расскажи ей дядя честно о своих сомнениях, она вернула бы ему слово. Но такого поворота она не ожидала и, конечно, не заслуживала. Когда в день свадьбы жених так и не появился, Марцелия закрылась в доме, собрала вещи и вечером тайно и спешно покинула город в экипаже своей золовки, госпожи Эмерсон. Она переехала в Лондон. Там ее нашло запоздалое, полное раскаяния письмо Фредерика. Марцелия не ответила.

В августе она неожиданно появилась в Париже и пришла к нему: адрес был на конверте. Марцелия любила Фредерика и хотела увидеть его еще раз. Он был смущен, раздосадован: очевидно, что о своей несостоявшейся женитьбе и бывшей невесте уже не думал и даже не вспоминал. Чувствуя себя виноватым и боясь еще больше ее обидеть, он позволил ей остаться. Через две недели она вернулась назад, в Англию.

Позже выяснилось, что вернулась она уже не одна. В конце мая 1881 года у нее родился сын, которого она назвала Фредериком. Моему дяде Марцелия об этом не сообщила, так как еще до рождения Фредди она вышла замуж за Джорджа Мюррея. Вот при каких обстоятельствах профессор Декарт стал в сорок восемь лет отцом своего единственного сына, и поскольку он так и не женился, некоторые предельно целомудренные его биографы предпочитали вовсе замалчивать этот факт.

Мюрреи вырастили Фредди и еще почти сразу же после свадьбы удочерили маленькую девочку, Джоанну Палмер, дальнюю родственницу Джорджа, оставшуюся сиротой. Общих детей у них не было. Сразу после замужества Марцелия переехала в кирпичный домик в Кенсингтоне, который Мюррей купил для своей новообретенной семьи. В течение долгих лет профессор Декарт ничего о ней не слышал.

Фредерик Декарт читал лекции в Коллеж де Франс еще больше десяти лет. В 1882 году была переиздана его написанная в 60-е годы книга «Старый порядок и новое время». Когда-то либеральная общественность едва не подвергла его остракизму за то, что он посмел отрицать значение великого и кровавого переворота, сделавшего Францию совсем другой страной. Профессор Декарт доказывал, что «новый порядок» уже сложился в недрах старого и революция в чем-то действительно ускорила, но в чем-то затормозила на десятилетия переход к новым общественным институтам. Теперь вокруг этой книги снова поднялся шум. Идея эволюционного развития, непрерывности исторического процесса вошла в моду, была объявлена новым словом в науке. Когда открылось вакантное место во Французской Академии, профессор Декарт баллотировался туда и не прошел по причине нехватки всего одного голоса. В том же году он был награжден орденом Почетного легиона.

Но к концу 1880-х годов над его головой сгустились тучи. За книгу о Третьей Республике с провокационным названием «Республика реванша» он в одночасье лишился своей популярности. Реваншизм был почти официальным знаменем этого режима, и желание поквитаться с Германией за унизительное поражение во франко-прусской войне объединяло, кажется, всю тогдашнюю Францию. Пытаясь объяснить, куда могут завести эти настроения, Фредерик Декарт обрек себя на участь Дон-Кихота. В «Фигаро» на него появились карикатуры, студенты отказались посещать его лекции, и, хуже того, изустно и даже в прессе опять замелькали слова «прусский шпион». Известный шовинист Поль Дерулед, вождь «Лиги патриотов», объявил сбор подписей под петицией с требованием правительству «выгнать проклятых бошей из Коллеж де Франс». Разумеется, в списке «явных и тайных пруссаков» первым номером стояло имя «укрывшегося под благозвучным французским псевдонимом профессора Фридриха Картена».

Фредерик старался не обращать внимания на насмешки, клевету и даже явные угрозы «патриотов», но пришел миг, когда он понял – довольно, больше он не выдержит. Молодость была позади, здоровье, и прежде не очень крепкое, стало сдавать, а самое главное – он мог бы прожить оставшиеся годы с большей радостью и пользой, чем тратить силы на бесконечные бесплодные сражения с химерами. Он ушел из Коллежа, на этот раз окончательно, и уехал в родной город, где стал преподавателем французской истории в «своем» лицее адмирала Колиньи.

…Теперь пора мне вывести на сцену и рассказчика – себя самого. С этого момента я буду писать главным образом о том, что сам видел и слышал.

автор Ирина Шаманаева (Frederike)

авторский сайт

Ода

Любовь нельзя увидеть и измерить.
Она как вспышка счастья в жизни,
И навек
Запомнишь ты ее
И сохранишь, поверишь,
Что без любви такой
Не сможешь ты прожить.

Не нужно подвергать тебе любовь сомненьям,
Увидишь,
За руку возьмешь,
И все поймешь.
В любовь такую должен ты лишь верить!
Любить и верить,
Что с ней проживешь.

Прошу вас об одном —
Не расставайтесь!
И если любите —
Вы вместе до конца!
И разделите жизнь напополам
И счастье!
Влюбленные,
Вам эта ода от меня:)
Поля

автор Польза

любовь

Комфортные разборки

Сегодня был реальный хардкор
Но для начала, чтобы было понятнее, опишу место действия. Я живу практически в центре города — чуть в сторону от главной улицы расположен премилый квартальчик двухэтажных «сталинок». Он обнесен высокой кирпичной стеной, так что въезд в него только один; вместо банальных тополей-акаций он засажен фруктовыми деревьями. Обитают здесь преимущественно кошатники (иные держат по 3-4 штуки). Зверье в основном гуляет на улице, так что за окнами всю ночь не смолкают страстные кошачьи крики. В кустах живут немеряные популяции ежиков, кторые людей нифига не боятся, при встрече не сворачиваются в клубок, а нагло фыркают, и, если захочешь такого кадра поймать и принести домой, его придется брать, как кота- под передние лапы.
Жильцы квартала знают друг друга в лицо (благо в доме только по 6 квартир, а самих домов — 7), в этом есть свои преимущества; из недостатков основной состоит, пожалуй, в том, что вся твоя жизнь практически на виду. Когда случается что-нибудь мало-мальски интересное, народ в массовом порядке высовывается из окон, выходит на улицу и принимает активное участие в происходящем. В такие моменты квартал более всего напоминает одесский или итальянский дворик
Так вот, мою я, значица, сегодня полы в подъезде и вдруг слышу более чем оживленный разговор на улице и лай нашего дворового пса Пирата. Причем по особо яростным нотам и хрипе в голосе собаки определяю, что пожаловали представители каких-нибудь коммунальных служб (Пират, помесь бультерьера с дворнягой , их ооочень сильно не любит, хотя непонятно, как выделяет среди остального человечества)
Оказалось, представители нашего ЖЭКа (две крикливые тетки) и сытая чиновная морда из коммунального предприятия под названием «Комфорт» (три ха-ха!!! название издевательское) пришли пообщаться по поводу хронической задолженности населения по квартплате и установки спутниковых «тарелок». Ну, это они явно погорячились. Я, как самая подкованная в этих вопросах, выскочила с тряпкой в руках и заявила, что из более чем двадцати услуг, указанных в договоре, выполняется только одна — вывоз мусора. И то после звонка на «горячую линию» горсовета.
Соседей наших дружными назвать нельзя, но в таких ситуациях, как говорится, свой своему поневоле брат. Услышав мои разъяснения, народ взъярился. соседиПойманных представителей власти, крепко придерживаемых под локоток, повели в центр двора, к чудом сохранившемуся артефакту советской эпохи — агитплощадке. Привлеченные криками, жители остальных домов повылазили поглядеть, что там за развлекушка. Узнав, какие три жирненькие курочки попались в наши силки, они очень воодушевлялись. Дома-то старые, проблем море. Потрясая кулаками, каждый считал своим долгом в непечатной форме выразить свое восхищение нашим ЖЭКом и «Комфортом». Остальные радостно снимали происходящее на мобильные телефоны. На мой взгляд, это здорово походило на итальянскую комедию; а вот «пленники», непривычные к такому накалу словесной активности, сильно занервничали. Судя по яростным попыткам освободиться из цепких рук жильцов, чиновная морда стал всерьез опасаться, что их тут же, на агитплощадке, линчуют. Когда же их отпустили, все трое развили совершенно несовместимую с их грузной комплекцией скорость. Митинг жильцов продолжался еще полчаса. В общем, и ЖЭКу, и «Комфорту» официально объявлен джихад. Будем через суд требовать пересмотра квартплаты.

автор  кошка- koshka

Тридцать первый

31

Тридцать первый наконец-то нашел время оторваться от терминала. У него, конечно, когда-то было имя, но в постоянной нервотрепке и слежением за курсом продаж, он его давно забыл. Он, конечно, предпочел бы его продать, но такой товар, как имена, был никому не нужен. А порядковые номера были удобны, потом, было же ясно, что перед ним тридцатый, двадцать девятый и так далее.
Забежал черт из смежного отдела, принес кофе и квартальный отчет.
— Почем нынче души?
Услышав ответ, Тридцать первый обалдел.
— Ну вы, там, внизу, совсем на рекламу не тратитесь! Окупаемости никакой!
— Ну, — черт пожал плечами, — Наверху пропаганда лучше поставлена. Зато внизу самые ценные кадры.
— Оно и видно, — Тридцать первый взглянул так, что черт съежился под его взглядом, — Все фонды на зарплату прожираются.
Черта как ветром сдуло. Тридцать первый снова взглянул на терминал. Рай перебивал у Ада контрольный пакет в Северной Аляске. Плохо. Его маленький гешефт не складывался, а залежалый товар был никому не нужен. Тридцать первый быстро набрал на коммуникаторе тайно записанный когда-то на одном земном саммите номерок.
— Аллоу, — растягивая гласные с чувственным придыханием, в трубке отозвался неземной голос.
— Тридцать первый! – представился Тридцать первый, — Тепло, светло и мухи не кусают.
— Я предпочитаю работать после заката, — голос мог бы сделать честь любой порнозвезде, но Тридцать первый уже давно не велся на такие штучки, — И плюс оплата за вредность.
Тридцать первый радостно ухмыльнулся. Хорошая идея. О вредности тоже надо было подумать, он быстро спрятал трубку, потому что в кабинет без стука вошла молоденькая Смерть. Дверь она открывала аппетитным бедром, поскольку руки были заняты кучей документов на подпись Тридцать первому. Тридцать первый, мельком взглянув на терминал, поставил свое размашистое факсимиле. Да, Рай сегодня явно выигрывал по всем показателям.

— Как можно так поступать?! — вдруг взвилось со внутренней связи.
Тридцать первый протер глаза. Он за работой даже не заметил, как летело время. Его катастрофически не хватало, и не хватало его еще тратить на препирательства с Раем.
— Тридцать первый! Ты нас обанкротишь! – одновременно завопили и снизу.
Тридцать первый довольно улыбнулся. Гешефт-таки складывался. Да, Эроту можно и заплатить в двойном тарифе, недаром он прикормил этого пацаненка, как бы не переманили конкуренты!
— Не понимаю вас обоих! – рявкнул Тридцать первый, по обыкновению рассчитывая, что Рай сейчас начнет разбираться с Адом, а его оставят в покое. Но на этот раз не сработало.
— Тридцать первый! – Архангел по связям укоряющее с максимумом сострадания глядел с экрана, — У тебя есть душа?
— По курсу Рая или Ада? – привычно осведомился Тридцать первый, — Оптовой партией скидка.
Лицо архангела побагровело от гнева.
— Мы знаем, что ты в сговоре с Эротом! Что вы оба натворили?! Столько зачатий! Столько душ надо вложить!
— Я-то тут при чем?!– Тридцать первый пожал плечами, — Лето, тепло, курортные романы.
— Вот именно! – Архангел развел крылья, — Безотцовщина. Дети брошенных матерей. К чему склоняться их души, вот как ты думаешь?
Тридцать первый скорчил горестную физиономию. В любом случае, с Раем ссориться сейчас не следовало. Пусть думают, что он глубоко скорбит.
Когда экран погас, Тридцать первый снова набрал номер по внутренней связи:
Эрот— Выпишите на Адские реквизиты счет на крупнооптовую партию склонности ко злу. Да, — улыбнулся он, вспоминая Эрота, — И обязательно на комплектующие к вредности.

Тридцать первый был доволен. Он в барыше. Что ж, теперь можно передавать дела в Август. А он сам вполне заслужил годовой отпуск.

автор Шахразада

Снег

Снег кружится за окном.снег
Хлопьев белоснежных стая
Тишиною укрывает
В соснах спрятавшийся дом.

Время вмерзло в лед и снег
Стало медленным и вялым
Мир под снежным одеялом
Позабыл про шумный бег.

И опять не хватит слов
Чтобы передать хоть что-то,
Тайну снежного полета,
Брызги брошенных снежков.

Больше белой тишины
Больше тайны, больше сказки.
Размывает вечер краски
Вот уж окна зажжены.

Снег все валит словно пух
Из разорванной подушки.
Все укроет белой стружкой
И притупит острый слух.

Что за колдовская власть
В этом медленном падении?
Мир теряет измерения,
И готов совсем пропасть.

автор Александр Дрёмов (jedi)

авторский сайт

Как бы радио… Интриги мафии при дворе французского короля

Снова в новостях Социофорума игра в МАФИЮ!

Теперь любезным как бы слушателям предстоит погрузится в дворцовые интриги при двое короля-Солнце, Людовика XIV

Итак, мы живем при дворе Людовика XIV. Король прекрасен и великолепен, мы обожаем своего короля. Стареющая мадам де Монтеспань, первая фаворитка Его Величества ищет себе замену в постели короля, между тем как она, умная и верная подруга-интриганка, будет влиять на душу и ум короля. Поэтому женщин в которых заподозрены мозги, скорее всего, будут приносить в жертву на черной мессе, дабы они не помешали судьбе Франции, и не свели нашу страну с пути на то, чтоб править всей вселенной.

ЛюдовикО быте. Обычаи нашего времени побуждают нас переодеваться не менее шести раз в сутки, как это делает наш венценосный возлюбленный. И Боже упаси придворную даму повториться в деталях туалета или там надеть фамильный рубиновый гарнитур для завтрака или прийти на полуночный бал без декольте! И есть при дворе опасения, что из-за этой комедии с переодеваниями (у каждой дамы же своя комната и несколько камеристок, зашнуровывающих корсеты), что некоторые из претенденток на благосклонность короля – вообще мужчины (фи, какой позор!). Ладно б если б это была испанская любовь (извращенные наследники испанского двора – любители юношей), но вдруг – это покусители на жизнь нашего венценосного возлюбленного?
Наша цель – определить, не скрываются ли где под модны париком мужские мозги? И выдать проходимцев месье де Кольберу, а он-то уж с ними разберется по-своему, по-мужски! Ах, эти мужчины, – такие забавники, когда дело доходит до пыток! Почти как мы, женщины, когда дело стоит любовных утех.
Ах, борьба идет не на жизнь, а на смерть, интриги, подкуп, лесть и шантаж – наше неявное оружие. А явное – сами видите, кто тут стройнее, кто белее, кто покупает румяна у самого месье Лагранжа.

Действующие лица

1. Франсуаза, честная куртизанка. Умна, хитра, безжалостна, предельно вежлива, несомненно прекрасна, имеет влияние на самых влиятельных персон Франсуазакоролевского двора. Вполне устраивает существующее положение, но прельщает и перспектива стать первой фавориткой короля. О ее прошлом никто ничего не знает достоверно, а потому ходят многочисленные слухи. Говорят, что она внебрачная дочь венецианского дожа, что ночью она оборачивается лягушкой и даже что она не стареет уже 300 лет, а еще говорят, что она сама на досуге выдумывает новые сплетни про себя. Саму же Франсуазу слухи лишь веселят. Среди женщин подруг не имеет, но есть несколько приятельниц, каждая из которых улыбается в лицо, но готова подкинуть гремучую змею в спальню.

2. Диана. Дочь маршала Франции, племянница герцога Бэкингемского. Маршал, мечтавший о сыне, научил Ди прекрасно фехтовать и Дианастрелять из пистолета. Остальному рыжая проказница училась сама. В 14 лет она впервые побывала в театре великого Мольера и вознамерилась стать великой актрисой. Увы… Либо монастырь…либо двор французского короля… Из двух зол выбирают меньшее! А, к тому же, Людовик оказался таким душкой! Просто прелесть! Если нельзя пленять толпу, значит будем пленять короля! И юная дева вознамерилась повторить подвиг знаменитого дядюшки, поразившего сердце прекрасной Анны Австрийской, матушки Людовика, и покорить самого короля! Кстати, Анна Австрийская почему-то покровительствует Ди, и некоторые проказы, за которые другие фрейлины покинули бы Версаль немедленно, Диане сходят с рук.

3. Лилия-Анна-Мария Ястребжемская, дочь графа д’Альми, балетмейстера Пале Рояль, юная вдова польского посланника, наперсница маркизы де Монтеспань. ЛилианаЮная графиня Лили была выдана замуж 12 лет за подающего надежды польского графа, чтоб мадам де Монтеспань имела среди стремящейся отстоять свою независимость польской шляхты своего человека. Уже в 14 лет бойкая Лилиана или пани Лилейка вовсю развращала традиционный ясновельможный двор свободными французскими нравами. Шляхтянки копировали фасоны с ее туалетов и подкупали ее куафюра, юная графиня Лили сразу, как прибыла в Польшу, отказалась от тяжелых париков, благо, от природы имела светлые волосы и лилейно-белую кожу. Прически а ля Лили были широко растиражированы в польском высшем обществе. Потом последовало два года жизни в родной стране, когда муж графини Лили был вызван во Францию и тайной работы на благо Франции. Польский граф оказался старым ослом, и не желал ни предавать интересы Польши ни мириться с французскими воздыхателями юной жены. Однажды он сорвал с тонкого стана Лили платье из китайского шелка, напялил на нее вериги и отправил в монастырь на юге Франции. В слезах от такого горя, Лили написала из монастыря письмо своей покровительнице, мадам де Монтеспань. Та, раздосадованная поведением польского посла, лишающего двор дочери балетмейстера, которая танцевала в придворном театре партию Селены-Луны, немедленно приняла меры. Король приказал польскому послу вернуть жену ко двору. Посол, скрепя зубами, приказание короля выполнил, и графиня Лили снова заблистала при дворе белокожестью, естественными волосами, изысканными манерами и дорогими туалетами. Граф попросил отставки и стал готовиться к отъезду в Польшу. Лили снова в слезах обратилась к мадам де Монтеспань. После чего, однажды граф получил от короля приглашение на прощальную охоту, а от жены презент – охотничью шляпу. Парика, как и жена, он не носил, считая ненужной роскошью. На следующий день после охоты, которая была удачной – граф почувствовал недомогание, и отъезд пришлось отложить. У графа очень сильно болела голова, и упало зрение. Юная жена ухаживала за ним, как могла, но, к сожалению, прибывший по ее вызову придворный врач констатировал воспаление мозга, и через неделю граф, потеряв рассудок, тихо скончался. А Лили, унаследовав его состояние, осталась при дворе. Возвращаться в Польшу она не собиралась, родовое имение графа продавали ее доверенные лица, а сама Лили уже вдовой снова расцвела при французском дворе. Впрочем, мадам де Монтеспань к ней охладела из-за того, что слишком часто Лили просила ее о помощи. И, чтоб вернуть расположение своей старшей подруги, Лили готова на все. Она с удовольствием и танцует в Пале Рояль, и посещает мессы и участвует в мистических обрядах. И, конечно, графиня Лили мечтает о короле-Солнце. Возможно, что станцеванная партия Солнце-Луна перетанцует в опочивальню. Но и даже в этом случае интересы любезной воспитательницы не пострадают, Лили ей верна до гроба. И согласна докладывать о тех, кто имеет дурные виды на положение Франции в мировом господстве или возлюбленного Луи.. Ах, Луи..
Белокожая, с чувственными губами, осиной талией, харита и грация в одном теле, девятнадцатидцатилетняя графиня Лили ждет своего часа..

4. София-Теодора, маркграфиня фон Гринберг фон Боген, австрийская подданная, 17-летняя дочь рано овдовевшего маркграфа Альбрехта фон Гринберга фон София ТеодораБогена. Оставшись единственным ребенком, девочка по прихоти отца воспитывалась как мальчик, мастерски фехтовала и отлично сидела в седле, умела носить мужское платье и была задирой. Однако, скверный характер умело скрывался великолепным воспитанием и придворной вышколенностью. Но не дай бог кому стать на её пути. Троюродная тётка, королева-мать Анна Австрийская, приняла её под своё крыло фрейлиной и этому чертенку многое сходило с рук. Богатство и знатное происхождение, как она надеялась, должны были позволить ей добиться и влияния при дворе и благосклонности короля.

5. Давена Эрскин, племянница Джона Эрскина из горного клана Эрскинов.Давена
Отбыла из Шотландии по причине скандальной истории, включавшей пажа, фамильную библиотеку и призраков замка Глэдис. О себе говорит мало, возможно, из-за несовершенного владения изящной французской словесностью. Собирает сказки и предания, пытается переводить и сравнивать с горскими. Особенно интересуется страшными родовыми легендами о серых леди, бледных баронах и прочих воющих по коридорам предках. Всегда готова угостить национальным печеньем и рюмкой чая.

6. Анри де Плесси — воспитанный одним из многочисленных братьев кардинала, официально двоюродный племянник Анримадам де Монтеспань, но по слухам — ее внебрачный сын.Юноша весьма творческих наклонностей, особая страсть — охота и одна из лучших псарней во Франции.

7. Элоиза де Рокфор, 17 лет, из обедневшей дворянской семьи. Месяц назад по настоянию матушки (бывшей фрейлины королевского двора, 20 лет назад Элоизаотправленной в свое родовое поместье из-за какой-то темной истории), приняла участие в ежегодном балу в королевском дворце, на котором произвела впечатление на самого короля. Родителям Элоизы было сделано недвусмысленное предложение — оставить дочь при дворе в качестве фрейлины в обмен на приличный пансион, который способен существенно поправить дела семьи после крупного карточного проигрыша главы семейства, отставного лейтенанта гвардейцев кардинала, Гийома Федерика де Рокфора. Но из-за этого несчастная Элоиза вынуждена расстаться со своим возлюбленным, тоже небогатым юношей из соседнего поместья, 18-летним Антуаном де Ларошем, который не имеет возможности находиться при королевском дворе. Разочарованный юноша написал Элоизе письмо, в котором обозвал ее продажной куртизанкой, после того, как она отказалась покинуть двор и бежать с ним. Несчастная девушка боится пойти против воли родителей, настаивавших на том, чтобы она осталась при дворе, страшно смущается и пугается похотливых взглядов короля, а также нескромных намёков со стороны избалованного юноши Анри де Плесси, опасается того, что с ней будет и очень страдает, не видя выхода. Подругами при дворе не обзавелась, поскольку боится довериться кому бы то ни было, только поверяет некоторые свои тайны и страхи своей старой служанке Лионелле, которую ей разрешили оставить при себе. Каждую ночь молится Божьей матери, святым Марии и Катерине, плачет в подушку и мечтает о прекрасном принце, который спасет ее, женившись на ней и увезя из этого гнезда порока и разврата. Хотя днем изо всех сил старается казаться веселой и вполне довольной жизнью при дворе.

8. Гаспар, виконт де Буржелон.
ГаспарПортной, без которого не обходится ни выход в свет. Страшный мот и кутила, но, как ни крути, обшивает самого Людовика, за что и бывает часто осыпан бриллиантами. Собственно, именно он и стал создателем нового эстетического идеала — монументальности и величия, богатства и красочности одежд. «Богатство надо носить на плечах» — и Гаспар нашивает на платья все драгоценности из шкатулок герцогинь и баронесс. Один из костюмов Людовика XIV имеет около 2 тыс. алмазов и бриллиантов! Все, кто следует за модой, идут к Гаспару.
Происхождение его не совсем ясно — злые языки поговаривают, что он рожден от некой высокой королевской особы и был подкинут в горничную к служанке, а в трехмесячном возрасте был награжден Орденом и был освобожден от уплаты налогов, службы в армии и проблем с деньгами.За непочтительное обращение может воткнуть пару иголок чуть глубже ткани, и этим усмиряет самых суровых мадам :) Пользуется тайным покровительством всех известных королевских особ, ибо они никак не могут решить между собой, чей же он бастард. Тайно влюблен в платье Элоизы, привезенное ею из заграницы, поэтому часто кидает умильные взгляды в ее сторону.

9. Луи-Александр де Бурбон
внебрачный сын короля Людовика и мадам де Монтеспан.Луи

10. Вацлав Иосиф Моравский, чешский граф — частый гость короля, ведь многочисленные фаворитки любят подарки, а что может затмить кружева и ленты, Вацлавпроизведенные на фабриках Оломоуца, которые принадлежат графу. Ну, разве что заветные коробочки с мушками, моду на которые Вацлав ввел при дворе — ведь он также владеет ткацкими фабриками, на которых производится тончайший черный бархат — единственно идеальный для изготовления мушек.
Вацлав любит деньги и женщин, а точнее, секреты женщин, за которые можно получить хорошие деньги (от короля или от соперниц, да разве это не все равно??) Поговаривают, что в молодости у него был бурный роман с одной из влиятельных дам, ее имя он никогда не произносил и все отрицал … Но, не отцовские ли чувства заставляют графа все чаще наведываться в Версаль, может быть этому денежному мешку не чужды сердечная привязанность и доброта?

11. Мария Меньшикова, графиня из далекой России.
Мария МеньшиковаХотела поправить свое здоровье и отдохнуть, отправилась в путешествие по Европе ос своим мужем.
Настал черед Франции, где Мария с мужем получили приглашение Людовика.
Версаль прекрасен, и пара из России задержалась при дворе Людовика.
К своему удивлению Мария обнаружила, что оказалась в гуще придворных интриг.
Ее совершенно не интересует персона короля, но в этом хаосе, где дамы совсем не дамскими способами ведут борьбу, нет места доверию.

Вот такая компания! Мирная ли  судить нашим как бы слушателям.

Только случилось вот что:

Молоденькая Ксаверия, быстро втерлась в доверие к мадам Монтеспань, но когда она получила ключи от кладовых и гардеробной, нашлись весьма заинтересованные лица, пожелавшие устранить прыткую дочь садовника. По слухам, опасались, не получила ли Ксаверия доступ к личному архиву. Ведь переписка мадам (пусть даже и двадцатилетней давности) могла наделать немалый переполох …. Поэтому, зная как молоденькая Ксаверия любит украшать цветами комнаты мадам, цветы были обработаны сильнейшим ядом. Надышавшись испарениями она укололась ещё и шипом роз. Укол вызвал бешенство, припадки, светобоязнь и сильную жажду, впоследствии — смерть. Она скончалась в страшных муках в течение одной ночи.

Из 11 вышеупомянутых дам и кавалеров трое  организовали преступный заговор против короля и Франции, и первой жертвой тайных убийц пала Ксаверия.. Уж что такое она знала или кому чем могла помешать, судить — вам.

Было бы интересно узнать, кого троих из этих одиннадцати читатель может счесть злыднями — игра на интуицию в стиле месье Александра Дюма!

Следите за игрой и делайте ставки.

Первый день