Странный век Фредерика Декарта. Часть II

начало

…Дождь не прекращается уже третий день. С утра чуть-чуть прояснилось, и я вышел пройтись в Ботанический сад. Обычно по центральной аллее снуют матери и няни с детьми, торговцы развозят на тележках мороженое, размалеванные молодые люди представляют для туристов живые статуи Ришелье, Генриха Четвертого или адмирала Колиньи. Но сегодня было тихо. Только слышалось, как то тут, то там с веток падают недозрелые каштаны, вернее, каштанчики, которым почему-то не хватило сил удержаться на ветке до срока, назначенного им природой… Я прогуливался по парку и вспоминал дядины рассказы об его детстве в родном городе. В этом самом парке юный Фредерик познакомился с мальчиком, который стал его лучшим другом, с испанцем по имени Алонсо Диас. Отец Алонсо, моряк из города Виго, когда-то решил навсегда бросить якорь в ла-рошельской гавани. Он женился на бывшей прихожанке гугенотской церкви, для чего та без долгих раздумий приняла католичество. Пастор Декарт не одобрял дружбу своего сына с отпрыском «вероотступницы», но, как вы помните, фанатизмом он не страдал и думал больше о других своих «духовных чадах», которые могут обвинить его в мягкотелости. Он не стал запрещать Фредерику играть с Алонсо и даже бывать у него дома, где на стол за обедом ставили кувшин напитка из разбавленного вина и нарезанных фруктов, с красивым названием «сангрия» (маленького пуританина немного шокировало, что его другу родители тоже наливали стаканчик), а после обеда Мануэль Диас брал гитару и хриплым голосом пел какие-то бесконечные баллады о жестоких маврах и неприступных красавицах Кастилии.

Но я зачем-то вернулся назад, хотя детство Фредерика Декарта давно было позади. Начались студенческие годы. Их дядя вспоминал без особого восторга. В Париже ему пришлось нелегко. Стипендия, назначенная церковью, оказалась очень скромной, помощи ждать было неоткуда, мать с младшими братом и сестрой худо-бедно жила на вдовью пенсию и рассчитывала, что старший сын скоро сам начнет ей помогать.

В университете Фредерик учился блестяще. Это получалось не само собой. Он проводил больше времени в архивах, чем на студенческих пирушках, и, по его собственным словам, с живыми людьми общался в те годы куда реже, чем с мертвыми. Магистерскую диссертацию он написал о поэтах-гугенотах, а жизнь и творчество одного из них, Гийома Дю Барта, послужило темой небольшого эссе, которое Фредерик представил на соискание академической премии. И хотя премию он не получил – тема показалась академикам слишком необычной, «неканонической», – с этого момента о нем заговорили в научных кругах.

Жил он в пансионе для студентов реформатского вероисповедания. Полуказарменный-полумонастырский распорядок жизни в этом заведении мало подходил для тех, кто шел в университет за радостями студенческой жизни. Но Фредерик ведь был сыном Амалии Шендельс: он и не почувствовал каких-то особенных притеснений. Он пропадал в библиотеках, бегал по частным урокам, писал для колонки исторических курьезов в «Меркюр де Франс». Из развлечений иногда ходил в театры и на концерты. В основном же – работал с вдохновением и упорством, редко свойственным двадцатилетним юношам. Привычка к дисциплине давно стала его второй натурой. Он умел делить свои интересы на главное и второстепенное и, если времени на всё не хватало, вычеркивал второстепенное недрогнувшей рукой. Едва ли не единственной слабостью Фредерика было честолюбие. Он видел себя в мечтах профессором Сорбонны, Эколь Нормаль или Коллеж де Франс и чувствовал, как с каждым днем продвигается к цели.

Что касается дел сердечных, они не числились в «главном». Здесь он, по собственному позднему признанию, отставал от товарищей. Во-первых, Фредерик не забыл Элизу. Безнадежность своей любви он прекрасно осознавал. Но, и это во-вторых, находить доступных девиц ему мешали робость и какое-то врожденное целомудрие. Он знал, что при своих планах на будущее не женится рано, если вообще когда-нибудь женится, хранить невинность неизвестно докуда, конечно, не думал, но и навязчивого стремления ее лишиться у него тоже не было. Он не хотел, чтобы это произошло как попало и с кем попало. В результате «это» случилось с ним только в двадцать два года, причем довольно неожиданно.

В их студенческой компании была одна девушка, чья-то сестра или кузина, дочь профессора химии из Политехнической школы. Звали ее Колетт Лефевр. Все приятели Фредерика были в нее влюблены. Колетт никого не выделяла, держала себя с ними ровно и по-товарищески. Так же вела она себя и с молодым Декартом, но очень быстро сложилось, что они стали проводить друг с другом много времени. Вместе обедали в дешевом студенческом кафе, вместе бродили по Лувру и Люксембургскому саду, вместе ходили к букинистам на набережную Сены и радовались, как дети, если удавалось прочитать что-нибудь, не покупая, украдкой разрезая страницы спрятанным в кулаке обломком ножа. Колетт даже иногда по воскресеньям ходила с Фредериком в гугенотскую церковь Троицы на бульваре Клиши и скромно сидела там в уголке.

Эта дружба длилась больше года. А однажды в летний день в субботу разразился ливень с грозой. Фредерик остался в пансионе. Он с удовольствием «бездельничал» – читал какой-то роман. Обычно на легкое чтение времени у него не оставалось. Вдруг распахнулась дверь, и в комнату влетела совершенно мокрая Колетт. Дождь застиг ее недалеко от пансиона. Женщин туда не пускали, но швейцар пожалел девушку и разрешил ей зайти обогреться. Растерянный молодой человек дал Колетт выпить горячего кофе. Он принялся неумело расстегивать на ней платье, чтобы вытереть мокрую спину. Неожиданно Колетт обвила руками его шею и поцеловала – не по-дружески, а по-настоящему.

Они стали любовниками. У Колетт он был, конечно, не первым и, как он скоро убедился, не единственным. Вот здесь я должен остановиться и сказать о моем дяде очень важную вещь. Он был абсолютно не ревнив. Человек, до странного неуверенный в себе и в своей мужской привлекательности, он испытывал благодарность ко всем женщинам, удостоившим его вниманием, как бы дальше ни развивался их роман. К Колетт Фредерик очень привязался. Она была остроумна, смела и свободолюбива. С ней как будто отступали все его многочисленные заботы, он чувствовал себя увереннее и сильнее. Когда они гуляли по Большим бульварам или сидели на галерке Одеона и ее рука пряталась в его руке, он таял от нежности.

Их отношения с перерывами тянулись довольно долго. Колетт несколько раз уходила и возвращалась. Потом она вышла замуж за перспективного чиновника (позднее, при Третьей республике, Арман Менье-Сюлли несколько раз получал министерский портфель). Фредерик искренне пожелал счастья Колетт: ведь сам он жениться пока и так не собирался и понимал, что профессор Лефевр не выдал бы дочь за студента без средств и видов на будущее.

Спустя некоторое время после свадьбы Колетт предприняла попытку возобновить их связь. Фредерик не сразу понял, на что она намекает, а когда до него наконец дошло, от смущения он чуть не провалился сквозь землю. Смутился не из-за своего пуританского воспитания. Вовсе нет! Он испугался, что Колетт может подумать, будто бы он станет ее презирать после таких ее слов. Это было совершенно в духе моего дяди, который строго придерживался внушенных ему когда-то правил, но при этом больше всего боялся ненароком оскорбить своими принципами других людей. Колетт оказалась не так щепетильна и поняла его по-своему – она рассмеялась и воскликнула: «Вот за это я тебя и люблю!». Друзьями они остались на всю жизнь. Ее имя в моих записках вы не раз еще встретите.

После окончания магистратуры Фредерик должен был остаться в университете – его брал к себе на стажировку профессор всеобщей истории Мулен. Будущее казалось двадцатипятилетнему магистру Декарту абсолютно ясным и предсказуемым, избранный путь должен был вести его вверх, к собственной кафедре и академическим наградам. Каково же было его разочарование, когда профессор Мулен взял свое обещание назад и не объяснил причин. А причины оказались банальны: у молодого ученого накопилось слишком много завистников. Диссертация, которую высоко оценил сам великий Мишле, статьи в научных журналах, разработанные курсы по истории XVII века и по литературе Реформации, сочинение о «Гептамероне» Маргариты Наваррской, удостоенное серебряной академической медали, – все это делало магистра Декарта опасным конкурентом для интриганов и мошенников, которых в академической среде и тогда было не меньше, чем ныне. Материалы к докторской диссертации были признаны слабыми, претендент – недостойным места в университете. Фредерик поступил на государственную службу по ведомству просвещения и был направлен учителем коллежа в крошечный городок Морьяк в глубинке самой «глубинной» французской земли – Оверни. И друзья, и недруги думали, что оттуда он уже не вернется. Провинция ломала еще и не таких…

Два года, проведенные в Морьяке, год в Ла-Рошели и возвращение в Париж – может быть, самая большая его победа. Никакой умственной жизни в Морьяке не было вообще. Люди там пили, ели, женились, рожали детей, торговали, сплетничали. Улицы были узенькие и тихие, как кладбищенские аллеи. За стеклами окон лежала коричневая пыль. Город был зажат в горах, воздух там казался спертым, глаз постоянно натыкался на какую-нибудь стену. Дети в школе говорили на диалекте, которого Фредерик почти не понимал.

Ему не хотелось ни писать, ни размышлять. Никому здесь это было не нужно. У меня нет сомнений, что девять из десяти оказавшихся на месте магистра Декарта не выдержали бы, спились, – или женились на какой-нибудь хорошенькой и свежей местной девице и зажили бы, как все. Он тоже едва не сломался. В Морьяке у него развилась клаустрофобия. Уроженцу портовой Ла-Рошели здесь не хватало шири океана, чистой линии горизонта, не хватало умственного труда, находок, открытий, вдохновения. Здесь были только уроки французской истории детям лавочников и мелких фермеров, комната окнами на торговую площадь и отчаянная, непроходимая тоска.

Мой юный будущий дядя совершил почти невозможное. Он схватил себя за волосы, как барон Мюнхгаузен, и вытащил из болота. Каждый день он опять и опять начинал борьбу с собой. Сначала без желания доставал свои записи и буквально вымучивал строку за строкой, потом все больше загорался работой. Свободные от уроков дни он проводил в библиотеках и архивах ближайших к Морьяку крупных городов. За эти два года он успел обработать массу данных о событиях реформации и контрреформации в Центральной Франции и на Юге. Дело продвигалось медленнее, чем если бы Фредерик остался в Париже и занимался только наукой, но все-таки шло вперед. Он публиковал статьи и заметки в парижских научных журналах, вел переписку, сам приезжал так часто, как мог – на пасхальных, летних и рождественских каникулах.

Неожиданное удовольствие магистр Декарт стал получать от своей учительской работы. У него обнаружился талант объяснять понятно, логично и вместе с тем образно. Он был строгим учителем, бездельников не терпел, но даже самый маленький проблеск любознательности вызывал в нем сильнейшее встречное движение – помочь, ободрить, не дать им утратить интерес к вещам и явлениям, знание которых не имело прямого отношения к их физической жизни и едва ли непосредственно помогло бы выручить больше денег за овощи и птицу на осенней ярмарке. У него определенно было призвание. Может, только оно помогло ему продержаться в Морьяке целых два года.

Его мать Амалия давно просила его похлопотать о переводе в Ла-Рошель. Помощь старшего сына была для нее немалым подспорьем. Она, конечно, рассчитывала, что он будет жить дома, меньше тратить и больше давать ей на хозяйство. Фредерик согласился и подал прошение. Он устал от Морьяка и был совсем не прочь вернуться если не в Париж, то хотя бы домой.

После Морьяка служба в лицее Колиньи показалась ему синекурой. Он отдыхал в родном городе от минувших трудных лет. В разные периоды его жизни Ла-Рошель неизменно действовала на него умиротворяюще. Океан, скалы, пески, тростниковые заросли, старый маяк в порту и деревья, роняющие листья на чисто вымытую дождями мостовую, – от всего этого сладко замирало сердце. Знакомые места располагали к созерцательности. Закончив уроки в лицее, Фредерик уходил к океану и часами лежал на берегу, читая или просто глядя на воду и на небо.

Мать обижалась, что все эти годы он уделял мало внимания младшим брату и сестре. Максимилиан и Шарлотта выросли без него, им было уже по семнадцать. Мой будущий отец восхищался старшим братом. Это отношение, несмотря ни на что, он сохранил на всю жизнь. То и дело вспоминал он ту единственную поездку в Париж, которую предприняла Амалия, чтобы навестить сына-студента. Они приехали в конце апреля – чудесное время в Париже, – и неделю провели очень весело. Фредерик чувствовал себя волшебником, покупая брату и сестре на улице мороженое и бессчетные кульки засахаренных каштанов. Он показал им университет, сводил в Лувр и Французскую комедию, выбрав из мальчишеского озорства «Скупого» Мольера (дети хохотали, мать все представление сидела с поджатыми губами), а потом, специально для Амалии, абонировал ложу в Гранд-Опера – там давали оперу Глюка «Альцеста». Мать осталась довольна, хотя нашла, что в этой музыке все-таки слишком много французского легкомыслия. Обедать они ходили в самые дешевые рестораны, но Макс и Лотта все равно пищали от восторга, уплетая омлеты и кофе с печеньем «мадлен». Фредерик уже успел забыть, что кофе, заваренный его экономной матерью, больше напоминал воду, в которой кто-то ополоснул перепачканные в глине или земле руки.

Ныне брат и сестра были уже почти взрослыми. Фредерик немного опешил. Лотта дерзила матери, строила глазки всем мужчинам вокруг, а Макс, ученик предпоследнего класса, однажды пришел на уроки не вполне трезвым и был уличен надзирателем. Забавно, но много лет спустя такое же недоразумение случилось и со мной, шестнадцатилетним. Дядя только посмеивался, а отец, начисто забывший собственный опыт, топал ногами и кричал: «Никаких кабаков, сопляк, пока не окончишь лицей!»

На следующий год магистр Декарт получил место в парижском лицее. Карьера его резко пошла вверх. Мой дядя в тридцать два года защитил докторскую диссертацию о франкоязычной литературе Реформации и тотчас был приглашен профессором в Коллеж де Франс. Там он прослужил шесть лет – до всем известных послевоенных событий, которые я, конечно, не забуду упомянуть в моем рассказе.

реформацияЭто как раз были годы, когда Фредерик Декарт написал книги, объявленные позже классическими: «Историю Реформации во Франции», «Историю Фронды», «Старый порядок и новое время». Хотя в качестве лектора он не пользовался такой популярностью, как, скажем, Жюль Мишле, – его идеи были очень несвоевременны, парадоксальны, раздражали тем, что заставляли сомневаться в вещах, в те годы не подлежащих сомнению. За «развенчание Великой революции» его освистала тогдашняя прогрессивная научная общественность (в восьмидесятые годы за то же самое его чуть не избрали в Академию). Он мало обращал внимания на суету – жил, творил, копался в архивной пыли, бывал в двух или трех знаменитых научных кружках. Перед самой войной провел год в Германии – в Берлине и Гейдельберге…

Ему шел четвертый десяток. Он все еще был один и едва ли собирался в ближайшие годы менять свое гражданское состояние. Время от времени он заводил ни к чему не обязывающие романы. Представляя его характер достаточно отчетливо, рискну заметить, что кроме науки Фредерика в те годы мало что интересовало, и ни в одну из тогдашних своих подруг он не был влюблен. Наиболее долго длилась связь с актрисой Эмили Меро, но когда измученная неопределенностью девушка потребовала законного брака и даже пообещала ради этого немедленно покинуть сцену, профессор Декарт не без сожалений с ней расстался. На то была уже своя причина. В его жизни произошла одна встреча, из-за которой он навсегда потерял покой. В 1866 году его брат Максимилиан, мой будущий отец, окончив Политехническую школу и получив диплом инженера, женился на девушке по имени Клеманс Андрие, моей будущей матери.

Клеманс только что исполнилось восемнадцать, у нее были густые рыжие волосы, щеки, легко загорающиеся румянцем, и улыбчивые голубые глаза. Копия Элизы Шендельс, не столь утонченная и без поэтической меланхолии той, но более задорная, более живая… До конца жизни Фредерик испытывал к моей матери больше, чем родственное чувство. Я знаю это точно и верю, что здесь нет ничего оскорбительного для их памяти.

Амалия Декарт была против женитьбы сына на Клеманс Андрие, дочери мелкого клерка с Лиможского фарфорового завода и по рождению католичке, хотя она перешла в реформатство и венчалась с моим отцом в нашем храме Спасителя. Мать «одевалась, как мидинетка», употребляла просторечные слова и доводила Амалию до белого каления своей «плебейской», по мнению той, привычкой обмакивать булочки в горячий шоколад. Свекровь смотрела на нее как на существо рангом едва выше горничной. Слегка подобрела она лишь после рождения внука – моего брата Бертрана. Гордость не позволяла матери жаловаться, и она ночами плакала в подушку. Отец ей не помогал, потому что ничего не замечал. Он сразу же нашел хорошее место на судоверфи, выдвинулся в члены административного совета и отдавал работе почти все свое время. Из всей семьи защищал Клеми только Фредерик.

В те годы он часто бывал в родном городе. Приезжал неизменно один, своих подруг в Ла-Рошель он никогда не приглашал. Амалия при нем затихала: теперь она побаивалась своего сына-профессора.

Сначала робела и Клеми, но это быстро прошло. Фредерик держал себя с ней, как еще никто и никогда, – открывал двери, вставал, когда она входила, забирал у нее из рук тяжелое ведро с водой или с углем. Он вовлекал ее в общий разговор и подчеркнуто уважительно выслушивал ее мнение. Вскоре уже никто не отваживался в его присутствии высмеивать манеру Клеми одеваться или ее речь. Другие заговаривали с ней лишь на хозяйственные темы, а он расспрашивал ее о детстве, о школе, заставлял вспомнить книги, которые она когда-то читала, сам много рассказывал. Успокаивал, когда она после очередной нотации свекрови выходила из комнаты с пылающим лицом. Ее ошибки поправлял мягко, почти незаметно, но так, что она сразу все понимала. Он привозил ей из Парижа книги, сначала выбирая попроще. Благодаря чтению вкус ее развился, «розовая библиотека» ей быстро наскучила, и она стала читать аббата Прево, Шодерло де Лакло, Ретифа де ла Бретонна, увлеклась поэзией. Даже для отца оказалось сюрпризом, что его Клеманс не глупа и не так уж проста.

Держался Фредерик с Клеми, однако, довольно сухо, даже не как с родственницей, а только как с ученицей, и ситуаций, которые могли быть неверно истолкованы, себе не позволял. Она, конечно, едва ли догадывалась, что он ее любит. Видимо, Фредерик сам это не сразу понял. Когда понял – резко отстранился («если левый глаз тебя соблазняет, вырви его»…), перестал бывать в Ла-Рошели иначе как на Рождество и Пасху, и в конце концов уехал на год в Германию.

Мой отец наконец устыдился, что так долго позволял родственникам унижать жену. Клеми стало легче. Она не забыла Фредерика, но у нее появились другие заботы. В 1868-м родился Бертран. А в 1870-м началась война. Вся наша семья пострадала от нее, однако для моего дяди эта война обернулась трагедией.

автор Ирина Шаманаева (Frederike)
авторский сайт